|
.. - Я тоже так думаю, - ответил Штоквиц, ворочаясь на перекрученных в жгут простынях. - А явления голода и жажды становятся все более зловещи, - продолжал Некрасов. - Говорите проще, - отозвался комендант в раздражении. - И без того уже ясно: день-два, и мы будем шагать по трупам! - Да, - закончил Юрий Тимофеевич, - и мне кажется, что только незнание нашего положения в Тифлисе отсрочивает высылку к нам подмоги из Игдыра... Я думаю, что следовало бы еще раз послать за кордоны охотника! - Не поймут, - ответил Штоквиц, - сытый голодного никогда не разумел. А впрочем... пусть идут кто хочет, все лишний рот от котла долой!.. Вызвался идти на этот раз Егорыч, а с ним еще двое земляков его - из одной же станицы Прохладной, и весь день пролежал казак на балконе, зорким оком бывалого охотника высматривая, как бы лучше выбраться из города, не обмишурясь на турках. Ватнин не поленился подняться к нему, присел под пулями. - Балочка там этаконькая, - показал он. - Ты вдоль нес прошмыгнуть старайся. Ежели што, так в саклях заховайся, повремени малость, а потом задворками дальше иди... - Гляди-кось, - подсказал ему Егорыч, - вроде значки тысячников турка выставил. Опять табора ихние места меняют. Да, весь этот день противник снова занимался каким-то странным передвижением своих войск. Турки были всполошены чем-то, и отряды их, шумно собираясь на площадях, спешили куда-то на север; гурты скота снова угоняли по Ванской дороге. Ватнин доложил об этом Штоквицу, и тот испугался: - Боже мой, неужели мы выстрадали здесь напрасно? Неужели они плюнут на Баязет и, оставив нас в тылу, все-таки двинутся на Кавказ?.. - Не думаю, - ответил сотник. - Хабар такой пошел по гарнизону, будто полковник Шипшев уже занял Караван-сарайский перевал, и теперь турки в двенадцать тысяч сабель застряла у Тепериза. - Ширин-сёзляр, - печально улыбнулся Штоквиц, - медовые слова твои, светило казацкой мудрости!. Ватнин обиделся: - Да ну вас всех... Не я же придумал это. Хабар такой... Штоквиц вышел за есаулом, оглядел небо. - К ночи, может, и грянет, - решил он. - Хорошо бы!.. Ему встретился юнкер Евдокимов, постаревший за эти дни. Возле губ юноши, когда-то чистых и румяных, теперь пролегла глубокая складка, и казалась она, эта складка, словно врезанной в лицо юнкера от засохшей в ней грязи. - Наш Аполлон состарился, - дружелюбно пошутил Штоквиц. - Не хотели бы вы, мой друг, очутиться сейчас в Женеве? - К черту Женеву! - огрызнулся юнкер. - Если я только выживу, я привезу свою невесту сюда, на эти священные развалины. - Так ли они священны, как вам кажется? - с сомнением проговорил Штоквиц и вдруг, упав на камни, закружился волчком, дергая ногой. - Что с вами? - Ой! - ответил Штоквиц. - Вы ранены? - Ой!.. - Ефрем Иваныч, стойте! - Ой, ой!.. Только тут Евдокимов заметил, что сапог левой ноги коменданта раскромсан от каблука до носка турецкой пулей, и Штоквиц вдруг отчетливо заговорил: - В такую-то их всех... У-у, бандитские рожи! Юнкер вздохнул с облегчением: - Слава богу, заматерились. |
