– Да какие ошибки-то? – не унималась Уткина.

– Так, Юлия Васильевна, я вам уже всё объяснил и всё подчеркнул. Если всё-таки не поняли, то приходите ко мне и я ещё раз всё разъясню. Давайте не будем затягивать конференцию!

– Игорь Геннадьевич, ну вы видите, что происходит? – обратилась она к главному врачу. – Это что за издевательство?

– Никаких издевательств нет, – твёрдо ответил он. – Ваш отчёт будет читать, как минимум, председатель комиссии. И вывод может быть сделан такой, что на «скорой» работают люди профессионально неграмотные. А это никому не нужно. Коллеги, есть ещё вопросы? Тогда всем спасибо!

Бригада, которую мы меняем, ещё не вернулась, а потому вызвать нас не могли. Куда ещё пойти-податься бездельничающей бригаде? Конечно же, в «телевизионку»! Только уселись, как тут же ураганом влетела нещадно матерившаяся пожилая фельдшер Нечаева.

– У меня наркотики пропали! Ну кто мог их <свистнуть>? – сходу выпалила она. – Здесь нет?

– Нет, не видно, – ответил я. – А где они у вас были?

– На стеллаже, где укладки ставим. Потом я пошла в диспетчерскую и забыла с собой взять. Минут через десять вернулась, а их нет. Везде всё обошла, но как в воду канули!

– А на пункте были? Скорей всего их Светлана забрала.

– Да там заперто, два раза дёргалась.

– Ну так ещё раз зайдите, она же не могла куда-то за пределы уйти.

И тут собственной персоной появилась Светлана:

– Лидия Владимировна, вы – Маша-растеряша! – сказала она Нечаевой. – Пойдёмте, отдам вам!

– Света, да разве так можно? Ты же меня чуть до инфаркта не довела!

– А разве можно наркотики без присмотра оставлять? – парировала Светлана, и Нечаева не нашла, что ответить.

Вот и приехала наша бригада во главе со злым врачом Анцыферовым.

– Ну что, Александр Сергеич, подтвердился психоз?

– Да какой, <нафиг>, психоз! Пьянь голимая! С утра пришёл ужратый и давай жену гонять. А эта дура не полицию, а нас вызвала, говорит, крыша у него едет. И ведь не слушает, упёрлась, делайте ему капельницу с успокоительным! Потом уже надоело пререкаться, аккуратно её в сторону отодвинули и ушли. Так она нам вдогонку начала жалобой грозить! Эх и дурдом, блин!

– Так ведь дурдом – это наша естественная среда обитания. Куда мы от него денемся?

– Да <нафиг> мне нужна такая среда! – ответил он и отправился сдавать карточку.

Первый вызов прилетел к нам аж в начале одиннадцатого, побив тем самым все рекорды. Поехали к задыхающемуся онкобольному шестидесяти лет.

Открыла нам заплаканная немолодая женщина:

– Совсем ему плохо, чуть живой лежит. Уже и не говорит ничего, только стонет.

– Справка из онко есть?

– Да, вон, на столе лежит.

Прочитал я эту справку, и всё там было абсолютно безнадёжно: рак обоих лёгких четвёртой степени с метастазами везде, где только можно.

Крайне истощённый, серо-бледный с синеватым носогубным треугольником, больной лежал на кровати. Рот его был широко открыт, словно с жадностью пытался захватить как можно больше живительного воздуха. Но, к сожалению, ничего не получалась. Сатурация, то есть насыщение крови кислородом, была ничтожно малой: всего лишь шестьдесят семь процентов. Давление девяносто на пятьдесят, пульс нитевидный. Да, всё это говорило о том, что доживает страдалец уже не последние дни, а максимум, часы.

Вдруг больной издал протяжный стон и дыхание его прекратилось.