|
Это прежнее официальное название гонореи. Происхождение слова точно неизвестно и существуют две версии. По одной из них оно происходит от искажённого нижненемецкого «trippen» – «капать», а по другой – от английского «drippen», вариантами перевода которого являются «капельный водовыпуск» или «капельница».
После освобождения, нам наконец-то разрешили обед. Вновь мне очень хотелось какой-нибудь свежей выпечки, но ничего не вышло. На «скорой» её всю уже раскупили, а заезжать в магазины, пусть даже и по пути, начальство строго запретило. У крыльца, в полном составе, отравляла атмосферу реанимационная бригада. И лица их были какими-то мрачно-тоскливыми. – Что-то вы не веселы, господа? – поинтересовался я. – А с чего веселиться-то, Иваныч? Три смерти в присутствии с безуспешными реанимациями! Три подряд, прикинь! – ответил врач Березин. – А кто же в этом виноват, Геннадий Викторыч? – спросил я. – Ведь ты же сам всегда жаловался, что вас на всякую ерунду посылают. Вот теперь уже не ерунда, а всё по-серьёзному. – Да так-то оно так, Иваныч, но ведь три подряд! Это ж форменное <распутство> получается! – Ну ничего, может следующие вызовы спокойными будут. – Дай бог… Думал, что после обеда нас как всегда вызовут сразу, однако ничего подобного не случилось. Тут же началось у меня внутреннее противоборство: прилечь-не прилечь. Но прервал его вызов: психоз и порезанные вены у женщины сорока трёх лет. Заметил я, что теперь наши психиатрические вызовы поступают строго после обеда. Такое чувство, что больные специально дожидаются, когда мы будем сытыми и добрыми. В прихожей нас встретила мать больной с недовольным лицом: – У меня уже сил не хватает, не могу я с ней справиться. Опять обострение началось. Ничего не ест, не моется, вся вонючая стала. С кем-то всё переговаривается, видать опять «голоса» начались. Взяла и все руки себе изрезала, но, правда, несильно. Давайте увозите её, иначе она меня в могилу сведёт! – Она на учёте состоит? – Да, уже давно. Инвалидность у неё второй группы. – Лечение получает? – Ничего не получает, к психиатру давно не ходила. Я же силой не могу её заставить. Больная, в ночной рубашке с жёлтыми разводами, сидела на диване перед телевизором. Выглядела она неопрятно: свалявшиеся грязные волосы, под ногтями чернота, ощутимый запах мочи. Её одутловатое круглое лицо было маскообразным, не выражающим совершенно никаких эмоций. На обоих предплечьях – целый частокол из множественных поверхностных порезов. – Здравствуйте, Людмила Витальевна! Что вас беспокоит? – Много чего. Я боюсь, что исчезну навсегда… – сказала она и начала к чему-то прислушиваться. – Что вы сейчас слушаете? – Да достала уже эта <самка собаки>! – А кто она такая? – Откуда я знаю? Баба какая-то. – И что она вам говорит? – Повторяет как попугай: «Ты – криво*опая! Ты – тупая!». Она может к телевизору подключаться и там сразу лица людей меняются. Так она их ещё против меня настраивает, теперь на меня как на врага народа смотрят. А то чего-нибудь приказывать начинает. – Это она приказала руки порезать? – Да, но я не стала сильно резаться. – А разве нельзя её просто послать подальше? – Ага, я чё, смертница, что ли? – То есть она отомстить может? – Конечно! Она так делает, как будто я внутри переламываюсь. Знаете, как больно! А ещё она может моё тело уничтожить и тогда я невидимкой стану. Зачем мне это надо? – А её голос откуда слышится? – Внутри ушей, из черепа. |
