Мать открыла дверь своим ключом. Больная, невысокая худенькая девушка с ярко розовыми волосами, вышла к нам в прихожую. Лицо её не выражало совершенно никаких эмоций, голова была чуть склонена на бок, а плечи опущены.

– Здравствуй, Настя! Пойдём-ка присядем и пообщаемся.

– А я не буду сидеть, не буду, не буду, – монотонно ответила она.

– И почему же?

– …

– Ну ладно, тогда постой. Насть, как ты себя чувствуешь? Жалобы есть?

Но ответом были лишь широко растянутые губы, по-видимому означавшие улыбку.

– Настя, а зачем ты масло в бельё вылила?

– …Чтобы опять они не пришли.

– Кто «они»?

– …

– А свет зачем включила средь бела дня?

– А вас это <волнует>, что ли?

– Тогда скажи, за что ты маму побила, лицо ей расцарапала?

– И чё? Она за дело получила и ещё получит.

– То есть ты к маме плохо относишься?

– Нет, хорошо. Я её всегда защищаю и вообще за неё кого угодно пришибу. Мне не слабо.

– Настя, а ты считаешь себя больной?

– Ничего я не считаю.

– Скажи, а ты сейчас к чему прислушиваешься?

– Я их вообще не знаю.

– А что они тебе говорят?

– …

– Всё понятно. Давай собирайся, и в больницу поедем.

– Какая, блин, больница? Сами туда ложитесь, <гомосексуалисты>!

Приготовились мы было к битве с надеванием вязок и душераздирающими воплями, но случилось нечто чудесное. Когда мои парни галантно взяли Настю под руки и повели, она послушно пошла, даже не пытаясь сопротивляться.

Настин диагноз был очевиден: параноидная шизофрения с нарастающим дефектом личности. На эту болезнь красноречиво указывали монотонность и отсутствие эмоциональной окрашенности, характерные нарушения мышления с элементами разорванности. Судя по тому как Настя прислушивалась к кому-то или чему-то невидимому, можно предположить, что она галлюцинировала. Ну и, конечно же, нельзя не обратить внимание на расщеплённость мышления, являющуюся важнейшей составляющей шизофрении. Настя продемонстрировала её дважды. В первый раз она выразила двойственное отношение к матери: стремление причинить ей физическую боль и одновременно хорошее отношение к ней с желанием защищать от кого бы то ни было. Во втором случае расщеплённость проявилась в отношении госпитализации. Настя категорически, в нецензурной форме от неё отказалась, но, когда её повели, полностью подчинилась. И кстати сказать, в стационаре она дала письменное согласие на госпитализацию.

После освобождения наконец-то разрешили обед. Когда приехали, столкнулись с пренеприятным сюрпризом в виде неработающей микроволновки. Хотя есть ещё и электрическая плита, но на неё пластиковые контейнеры не поставишь. Холодный суп с застывшими частицами жира меня совершенно не привлекал и потому ограничился лишь вторым. А вот фельдшеру Герману повезло больше всех: он окрошку принёс вместо супа.

И вновь, пока я бился над дилеммой прилечь-не прилечь, дали вызов: ОНМК под вопросом у мужчины двадцати восьми лет. Возраст, конечно, молодой для инсульта, но удивляться не приходится, поскольку сосудистые заболевания очень сильно помолодели.

Открыла нам заплаканная молодая женщина и сквозь всхлипы рассказала:

– У него, наверное, инсульт…

– Вы ему кем приходитесь?

– Жена. У него речь нарушена, он как пьяный разговаривает и вообще какой-то непонятный.

– Раньше ничего такого не было?

– Нет, никогда.

Больной расхаживал по комнате, при этом что-то делая в смартфоне.

– Здравствуйте, что случилось?

– У меня что-то язык стал заплетаться, говорить тяжело.