Только у судьбы на меня были другие планы.

— Вот ведь, хороша ершова уха, да ложка суха, — бешено вращая глазами, взобрался на меня бес.

Было заметно, что он не в себе. Борода всклокочена, рога точно выросли и глаза не блестят — горят! Однако в груди приятно потеплело. А затем растеклось и по всему телу.

— Хозяин, ты останови меня, иначе весь выльюся, — жалобным голосом протянул Григорий. — Умру за понюшку табаку, и все.

— Хорош, слазь. И рюкзак мой принеси.

Я сел, отмечая, что чувствую себя намного лучше. Разве что теперь начала ныть рана, нанесенная лешачихой. Хотя, если кровь не льет как из ведра, значит, ничего существенного не задето.

Митька лежал, не пытаясь вставать. Глаза его были открыты, а грудь тяжело вздымалась. Живой. Не сказать чтобы здоровый, но со временем поправится. Теперь я почему-то знал это четко.

Я вытащил из принесенного рюкзака бинты, разрезал штанину и наскоро плотно обмотал рану. А Черноух тем временем все же пришел в себя.

— Дяденька, вы же это чего сделали?

— Жизнь тебе, олуху, спас.

— Зачем же? Как же я теперь?

Что именно «теперь» и чего там «как», я не дослушал. Черноух забормотал торопливо и неразборчиво. Да и мне было чем заняться.

Тяжело поднявшись на ноги, я подошел к сложенному лешачихой шалашу и заглянул внутрь. Пацан, чумазый и в порванной футболке, лежал на сухой, застеленной в виде постели траве. Я потрогал лоб — горячий.

— Как бы не помер мальчишка, — озадаченно пробормотал за спиной Григорий.

— Типун тебе на все куда только можно, — ответил я.

Но нехорошая мысль родилась в голове. Если с ним что-нибудь случится, себе не прощу. Да и столько сил мы оставили, чтобы его вытащить отсюда. Хотя, именно поэтому я не стал трогать хистом. И без того сил потратили немало, а сделали лишь половину дела. Самое сложное как раз впереди. Если что пойдет не так, схватка с лешачихой покажется детским садом.

— И вообще, Григорий, ты бы помолчал. Нож мой лучше принеси, вон там валяется.

Не скажу, что я ожидал от беса какой-то храбрости и самоотверженности. Но что он настолько трусоват, не думал. Я теперь при каждом удобном случае ему сегодняшнее вспоминать буду. Вот ведь, на словах был Лев Толстой, а на деле — бес простой.

С другой стороны — все же вернулся, напитал меня промыслом. Это тоже можно занести в личное дело. Значит, не такой уж и пропащий.

Я взвалил рюкзак и поднял на руки мальчишку. К чертям тащил два полных пакета и не ощущал усталости. А тут истощенный шестилетка кажется неподъемной ношей. Колени сразу затряслись, того и гляди рухну.

— Дяденька, давайте я мальчонку понесу.

— Ты лучше себя понеси, — ответил я ему. — Сам еле на ногах стоишь.

Что было правдой. Митька опирался на то дерево, возле которого стоял шалаш. И не просто так.

— Подержать надо, чтобы вы лешачихе когти отрубили, — подсказал мне Черноух. — Большак говорит, что редкость это. Не дело их бросать.

— Да пошел знаешь куда, Митя, твой Большак! Уходить надо поскорее.

— Не поскорее хозяин, а рвать, будто ты у чертей душу свою в карты проиграл! — подсказал Григорий.

И без того взбудораженный волей и происходящим, бес указал куда-то в даль. Я ничего не увидел. Разве что различил громкий стон земли и почувствовал, как под напором ветра гнутся верхушки вековых деревьев. И понял, кто шел по нашу душу.

Леший.

Глава 20

Странное это оказалось ощущение. В одно и то же время я был близок к отчаянию и одновременно чувствовал удовлетворение.