чёрном кусте, потому что там нужно было помогать: вывозить на  тачке  навоз,

подметать стойла, носить воду. И лошади дышали  и  пофыркивали,  переступали

копытами, и от этих звуков мне становилось спокойно.

Каждый день ноги несли меня к деревянному  обелиску.  Пробегая  лес,  я

придумывал, что вот сейчас, когда я выйду на  опушку,  я  увижу  распаханный

луг, и трактор, и Гришу, и Кляйста, они стоят, разговаривают, смеются...

Я закрывал глаза  и  шёл,  нащупывая  тропинку,  потом  долго  стоял  с

закрытыми глазами, и ветер дул мне в лицо.

- Раз, два, два с половиной, два с четвертью,  два  с  ручками,  два  с

ножками, два с хвостиком... - оттягивал я, считая про себя. - Три!..

Далеко в поле стоял одинокий обелиск.

- Мы построиль мост! - сказал Александр, и я вздрогнул от его голоса. -

Мы уходить на другая работа. Ауфидерзейн. До звидания.

Я кивнул ему головой, но  он  всё  ещё  стоял,  глядя  на  меня  своими

светлыми глазами, и руки у него беспомощно торчали из  обтрёпанных  обшлагов

мундира.

- Зголко тебье год? - спросил он.

- Восемь лет.

- Майн либе Гуди... - прошептал он, глядя сквозь меня. - Я давал  тебье

сувенир... на памьять. - Он торопливо начал  шарить  в  карманах  и  вытащил

потёртую губную гармошку. Она была совсем маленькой на его  большой  ладони.

На, - почти прошептал он. - На... пожальста...

"На память!" - подумал я. Можно было усмехнуться и  сказать:  "Спасибо!

Вы, немцы, нам такую память оставили, что мы вас никогда не забудем!"  Но  я

посмотрел на обелиск, потом на Эйхеля...

"У него же ничего, кроме этой гармошки, нет, - подумал я. - У него даже

расчёски нет..." И я взял гармошку, положил в карман и пошёл в лагерь.

У леса я оглянулся. Александр всё ещё стоял и смотрел мне вслед.  Тощий

и долговязый. В нелепых сапогах с широкими голенищами. Я помахал ему рукой.

    Глава пятнадцатая

 ПРОПАЩИЙ, НИКУДЫШНЫЙ...

Гармошка поместилась в кармане моих штанов. Она шлёпала меня  по  ноге,

когда я бежал по дорожке. Два раза я доставал её из кармана и  рассматривал.

Она была старой, лак с неё почти весь сошёл. Мне хотелось попробовать в  неё

подуть, но я почему-то не решался.

А бежал я не в лагерь, я искал кусты шиповника.  Дело  в  том,  что  мы

поссорились с Ириной.

- Дурак! Дурак! - кричала она мне вечером того дня. - Ты говорил  -  не

герой Гриша! А он герой! Самый настоящий! А  ты  над  ним  смеялся,  что  он

по-русски говорить не умеет. А он герой! - Она топала ногами и кричала: - Он

красивый! Красивый! Ну  что,  что  маленького  роста!  А  ты  его  конопатым

называл! Я тебя ненавижу, ты дурак!

Я ничего не мог ей возразить -  всё  правильно.  Действительно,  дурак!

Только зря она мне всё это кричала, я и  сам  понимал.  Понимал  и  то,  что

кричит она от горя, а не потому, что меня ненавидит.

С ней тоже что-то творилось. Она больше не прыгала, как прежде,  целыми

днями через верёвочку, не  помогала  Аньке  Тищенко  пеленать  куклу...  Она

уходила туда, где ребят было поменьше.