Гитлер сказал: "Коммунист есть  враг.  Кляйст  -  враг  Германия".  Найн!  -

закричал он и выпрямился. - Кляйст есть Германия!  Такой  главный  Германия!

Гитлер есть враг Германия!

Старики не перебивали его.  И  Александр  говорил,  с  трудом  подбирая

слова, и я понимал, что он говорит не только нам, он говорит и себе.

- Нельзя быть в сторона. Невозможно. Никогда. Кляйст, Гришка - прости!

Он выпил. И повесил голову.

Старики долго ничего не говорили.

- Ты вот что... - сказал дядя Толя. - Ты,  когда  в  Германию  поедешь,

скажи там, которые не понимающие, что, мол, мы народу-то не враги. И никогда

врагами не были. Мы фашистам враги! Понял?

- Я, я! - загорячился Александр. - Понимайт.  Я  был  нейтралитет,  моя

вина нейтралитет. Я сейчас есть антифашист! И другие антифашист.

- А насчёт прощения... -  продолжал  старик.  -  Рази  ты  своих  детей

воскресишь? Вот ему отца воскресишь? - Он заткнул бутылку, покидал лопаты  в

телегу. - Тут про другое надо думать: чтобы вот ему, - он кивнул на меня,  -

чтобы ему войны не увидеть. Так вот, чтобы им не воевать. Вот  оно  и  будет

вечная память Кляйсту и Грише.

Он напихал мне в карманы молодой редиски, сунул за пазуху кусок хлеба с

салом. И телега покатила в деревню.

Мы остались вдвоём с Эйхелем. Немец долго сидел молча. Потом достал  из

кармана алюминиевую пластинку. Наверное, из миски суповой вырезал. Подошёл к

обелиску, попробовал пальцем,  просохла  ли  краска,  и  привинтил  табличку

четырьмя шурупами. На белой пластинке было нацарапано:

  Вечная намять погибшим при разминировании!

    Карл Эрих КЛЯЙСТ, коммунист.

   Григорий Богданович ПЧЁЛКО, комсомолец.

Смерть фашизму!

Я смотрел, как он с силой давит на отвёртку, как плавно входят шурупы в

мягкое дерево. Эйхель испачкался краской и долго оттирал её травой.

Потом мы стояли рядом и смотрели на обелиск. Я машинально грыз редиску.

После взрыва на поле со мной что-то сделалось. Я всё стал делать как-то

механически: вели в столовую - жевал,  делали  гимнастику  -  махал  руками,

играли в футбол - гонял мячик, но всё время у меня перед глазами был  чёрный

куст с красными корнями.

Как будто  я  жил  и  одновременно  видел  сон.  Иногда  этот  сон  был

отчётливее жизни. Мы шли с Гришей по полю с цветами, и он улыбался и  что-то

говорил. Александр вёл коня, и дядя Толя  ехал  на  телеге  рядом  с  бравым

моряком...

Ночью я просыпался и смотрел в дощатый  потолок  нашей  палаты,  и  мне

слышался голос товарища Кляйста: "Э вива ля Испанья!"

Я разговаривал с ребятами и пел в хоре, и даже смеялся, даже скучал  по

дому, но всё время думал про Гришу, про Кляйста и  про  чёрный  куст.  Из-за

этого я не мог ничего делать долго. Возьмусь книжку читать и тут же  бросаю,

побегу на огород сорняки полоть, подёргаю несколько травинок, и  ноги  несут

меня на кухню. Тётя Паша мне компоту даст, пригорюнится:

- Что ж ты тоскуешь-то так, милый ты мой?

Я компот выпью и не помню, пил  или  нет.  Так  бывает  во  сне:  вроде

бежишь-бежишь куда-то, а всё на месте.