аккомпанировать:

Лучше нету того цвету, когда яблоня цветёт...

И колхозницы вдруг заулыбались. Они поняли, что это я для них пою!

 Как увижу, как услышу, всё во мне заговорит!

   Вся душа моя пылает! Вся душа моя горит!

Я представил, что как будто я  солдат  и  иду  домой  с  войны.  Яблони

цветут, сыплют метелью лепестки. Месяц такой, что если рассыплешь иголки, то

их можно подобрать. И ничего, что заросли травой дорожки, потому что по  ним

четыре военных года никто не ходил!

Теперь уже все мне подпевали. А я начал махать руками, как дирижёр! Мне

хотелось сказать всем: "Ничего, что всё разорено, что работа такая тяжёлая и

женщинам так трудно. Всё равно остались  незабвенные  слова,  это  значит  -

незабытые. Это значит - ни про мир, ни про счастье, ни про любовь  никто  не

забыл. И Гриша Пчёлко, может быть, станет генералом, и Алевтина его полюбит.

И вдруг произойдёт чудо - и все погибшие вернутся домой. И сын дяди Толи,  и

сыновья тёти Паши, и мой папа, и дядя, и дедушка".

Мне так хлопали, что я  думал,  уши  треснут.  Громче  всех  хлопал  по

коленке товарищ, Кляйст. Когда все разошлись и  принялись  косить,  а  Гриша

затарахтел своим трактором, немец подошёл ко мне и всё  смотрел  на  меня  и

улыбался. Он даже один раз потянулся рукой к моей макушке, но не дотронулся.

Он, наверное, боялся, что мне это будет неприятно. У него такое  лицо  было,

совсем как  у  мальчика,  растерянное.  Как  будто  он  сам  удивлялся,  что

улыбается. Как будто у него под его нынешним лицом, в суровых складках  было

другое лицо, весёлое, мальчишеское. И вот он заулыбался, и то  прежнее  лицо

стало видно. Когда он речь говорил, я подумал, что он рябой, а теперь  стало

видно, что он конопатый. Тот мальчишка, каким он был прежде,  наверное,  был

конопатый.

- Товарищ Кляйст! - сказал я ему. - А вы были в Испании?

- Был, - ответил он.

Тут мы все стали просить, чтобы он рассказал нам про Испанию. Он  начал

рассказывать про Мадрид, про уличные бои, про то, как шёл в атаку  с  пением

"Интернационала" немецкий коммунистический  батальон,  как  дрались  в  небе

"курносые" - советские истребители.

- А вы спойте какую-нибудь испанскую песню, - попросил я.

Кляйст улыбнулся.

- Я знаю немецкую песню про испанских добровольцев.  Её  написал  Эрнст

Буш, немецкий антифашист.

И он запел негромко, прокуренным, непривычным к пению голосом: "Э  вива

ля Испанья!" И глаза у него сделались стальные и далекие, словно он  смотрел

издалека на горящий Мадрид, на бойцом, идущих в бой.

И в этот момент грохнуло!

- Ложись! - крикнул товарищ Кляйст. - Ложись!

Мы попадали на землю. Далеко в распаханном поле стояло облако  пыли.  И

товарищ Кляйст побежал  туда.  Он  побежал  неуклюже,  боком,  спотыкаясь  о

борозды.

Облако осело, и мы увидели, что  горит  трактор  Гриши  Пчёлко.  А  сам

солдат свесился из кабины.

Несколько колхозниц поднялись, чтобы кинуться на помощь.

- Лежать! - нелепым тонким голосом закричал  наш  начальник  лагеря.