– Завтра? – ужаснулась Беттина. – В Нью‑Йорк?

Она не была там пять с половиной лет. Айво долго молчал, чтобы Беттина успела переварить услышанное.

– Как хочешь, крошка, тебе решать. Но я на твоем месте вылетел бы уже сегодня.

– Вечером мне надо поговорить с Джоном, а завтра я дам знать Нортону.

Однако Нортон оказался не таким терпеливым, как Айво. Он позвонил через полчаса и без вариантов велел ей быть в Нью‑Йорке сегодня вечером.

– Я не могу, это абсурд. У меня – муж и ребенок, мне надо подготовиться, я должна…

В конце концов она уговорила его, что прилетит завтра, но это значит, что предстоит разговор с Джоном, причем лучше поговорить с ним как можно скорей. Она даже хотела заехать к нему на работу, но потом решила дождаться его возвращения. К его приходу она приоделась, предложила ему выпить и пораньше отправила спать Александра.

– Что у тебя на уме, красавица? – с неподдельным интересом спросил Джон, и оба они засмеялись, но Беттина быстро посерьезнела и отставила стакан с виски.

– Мне надо с тобой спокойно поговорить, дорогой. Что бы ты ни подумал, знай, что я очень люблю тебя. – Она замолчала, страшась сказать ему о пьесе. – Потому что я на самом деле очень, очень тебя люблю. И если что‑то может перемениться во мне, то не в моей любви.

– Что все это значит? Попробую отгадать. – Сегодня Джон был в игривом настроении. – Ты хочешь перекраситься в блондинку!

Беттина не восприняла его тон и мрачно покачала головой.

– Нет, Джон, речь пойдет о моей пьесе.

– В чем дело? Что нам о ней говорить? – напряженно выговорил Джон.

Она не могла сообщить ему о том, что посылала пьесу Айво, поэтому просто сказала:

– Я отправила рукопись агенту.

– Когда?

– В июле, даже раньше, но он возвратил рукопись на исправление, и я внесла коррективы.

– Зачем?

Беттина на минутку прикрыла глаза, потом вновь открыла и произнесла:

– Потому что я хочу продать ее, Джон. Это то… Я всегда этого хотела. Я должна. Ради себя, ради моего отца. И, не сердись, ради тебя и Александра.

– Не юродствуй! Для меня и Александра нужно лишь одно – чтобы ты сидела дома, с нами.

– Это все, что тебе от меня нужно? – спросила Беттина с невыразимой печалью в глазах.

– Да, все. Ты думаешь, будто это – уважаемая профессия, мадам Драматург? Так вот знай – ничего подобного! Посмотри на своего отца, знаменитого романиста. Думаешь, он был уважаемым человеком?

– Он был гением, – бросилась на защиту Беттина. – Может быть, его не назовешь «уважаемым» в том смысле, который ты вкладываешь в это слово, но он был блестящий, интересный человек. После него остались книги, которые радуют миллионы людей.

– А что он оставил тебе, милая моя? Похотливого старого дружка? Дряхлого пердуна, который взял в жены девятнадцатилетнюю девочку?

– Ты не знаешь, что говоришь, – сказала побледневшая Беттина. – Джон, сейчас не об этом речь. Речь о моей пьесе.

– К черту пьесу! Речь о моей жене, о матери моего сына. Думаешь, мне приятно, что ты якшаешься с такими людьми? Подумай, каково мне.

– Но я не «якшаюсь». Мне надо только слетать в Нью‑Йорк и продать пьесу. Через два дня я вернусь домой и буду жить здесь, с тобой и Александром, мою пьесу поставят за три тысячи миль отсюда, в Нью‑Йорке. Ты никогда не увидишь ее.