Неизвестно кем вызванные пожарные обнаружили попа, блуждающего вокруг уже полусгоревшего дома с безумным видом. Его лицо и тело выше пояса сильно обгорели, и признать его удалось только по тлеющей рясе. Но, испытывая шок от боли, он, по-видимому, не в полной мере понимал, что с ним произошло. На вопросы он не отвечал и лишь беспрестанно мычал что-то жалобное.

Отцу Арсению удалось открыть дверь, но его семью это не спасло — к моменту его появления в доме его жена и дети были уже мертвы. Попа доставили в больницу, где врачи констатировали — пятьдесят процентов ожогов тела. Кто позвонил в пожарную службу — так и осталось невыясненным. Особенно поразил приехавших спасателей тот факт, что возле горящего дома не было ни одного человека, кроме самого отца Арсения.

Версия о поджоге изначально была самой основной в расследовании этого дела, — об этом красноречиво говорила подпертая дверь, но, виновные так и не были найдены, и в результате дело замяли. Поп, который после пожара несколько месяцев провел в больнице в Петербурге, выйдя из нее, испросил разрешения служить в Смоленской Церкви на Смоленском кладбище, где похоронили его семью. Там он работает и по сей день. По словам старушки, после перенесенного потрясения у священнослужителя открылся дар к исцелению людей, и теперь сотни прихожан идут к Арсению в надежде избавиться от болезней, — да вот только сам отец Арсений категорически отрицает наличие у себя врачебного дара и не любит, когда с ним об этом заговаривают.

Обо всем этом старушка поведала ему без запинки слегка дребезжащим голосом — историю она рассказывала явно не в первый раз. Вид у нее при этом был очень важный. Догадываясь, какое впечатление произвела ее речь на попутчика, она дала ему немного времени прийти в себя. Бабушка, вероятно, ждала, что он поддержит разговор, и хоть как-то прокомментирует ее рассказ, но он решительно пресек ее попытки продолжить общение. Доведя женщину до скамейки на выходе с кладбища, на которой сидели еще две бабки, он попрощался с ней (старушка при этом явно обиделась).

Во рту появился неприятный привкус. Чтобы заглушить его, он закурил новую сигарету. Выходит, он был несправедлив к отцу Арсению. В свете только что им услышанного странности попа перестали казаться ему такими уж странными. У Арсения хватило сил не прогневаться на бога после того, что ему пришлось пережить. Страшная трагедия, утрата семьи, виной которой были его прихожане, не ожесточила его, и поп продолжал нести свою службу, как и прежде, а возможно, и с усилившимся рвением.

История священника привела в смятение — с одной стороны он испытывал почти физическую боль, с другой — услышанное зародило в нем смутное ощущение, что он приобщился к чему-то значимому, настолько объемному, что пока он не в состоянии был осмыслить, охватить это нечто целиком. Лицо попа стало для него одним из доказательств существования бога. Всю дорогу домой он думал об Арсении и потом, сидя у телевизора, ловил себя на мысли, что не может сосредоточиться на том, что смотрит. В этот вечер он выпил больше обычного, и у него даже случилось что-то вроде галлюцинации — отвернувшись в какой-то момент от телевизора, он увидел в углу тоненькую церковную свечку. Свеча горела ровно и не исчезла, когда он моргнул для того, чтобы прогнать наваждение. Он поморгал еще — и она пропала, задрожав своим крохотным огоньком напоследок. Появление свечи в углу не напугало его — скорее озадачило. Больше свеча не появлялась.

Глава 22

Марина приехала к нему утром — о ее появлении возвестили хлопанье калитки и ненавидящий лай собаки Толстяков. Увидев из окна, что к его дому направляется жена, он оторопел, и, едва успев натянуть на себя брюки и свитер, поспешил в прихожую.