|
— Думаешь, со мной по-всякому можно разговаривать? Да пошел ты. Ишь ты… — клоун коцаный, — и показал неприличный жест.
— Вот тварюга, — почти восхищенно сказала старушонка.
Мужчина вышел. Поезд тронулся.
После того как он не был в Петербурге четыре месяца, город показался ему царственно прекрасным и геометрически совершенным. На Васильевском острове он сел в пустой троллейбус, который медленно повез его к кладбищу, распахивая двери на безлюдных остановках. Мама встретила его своей неизменной тихой улыбкой. Из уголка ее рта стекала тонкая струйка птичьего помета, что придавало ей двусмысленный вид. Возле маминого памятника было покойно и тихо. Листва на деревьях была уже чуть тронута красками осени. На могиле выросли сорняки, утопив в своей зелени веночек из искусственных цветов, который он оставил в свой прошлый приезд. Сняв с купленных по дороге хризантем обертку, он протер ею мамину фотографию, выдернул пробивавшиеся на могиле травинки и встал в нерешительности. Он не знал, что нужно делать, после того, как приведешь место захоронения в порядок, и на кладбище всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Разговаривать с покойным казалось ему странным.
Зато женщина, хлопочущая над соседней могилой — судя по всему, мужниной, казалась приставленной к делу, которое являлось ее призванием. В том, как она ловко управлялась с сорняками и пылью, обращаясь при этом то и дело певучим голосом к покойному, было что-то глубоко гармоничное. Глядя на нее, хотелось ухаживать за могилой так же запросто — никого не стесняясь, с неспешными разговорами. «Ну, вот могилка твоя в порядке теперь. А то уж зарос ты тут без меня», — произнесла удовлетворенно женщина и присела на принесенный с собою крохотный складной стульчик.
Потом он так же неприкаянно постоял перед могилой Майи. Перед тем как уйти с кладбища, он решил поставить свечки за упокой маминой и Майиной душ и зашел в голубую кладбищенскую церковь. Расписанная во все оттенки леденцов, внутри она выглядела нарядно. С икон на него смотрели строго и немного брюзгливо святые с тонкими, почти невесомыми руками. Возле киоска со свечками тихо шамкало о чем-то старушечье братство в видавших виды пальтишках. Будучи лет семи от роду, он впервые побывал с бабушкой в церкви, и, поразившись людям, которых там увидел, спросил ее, выйдя оттуда, с детской простотой — почему все люди в храме были так плохо одеты. «Потому что они не о тряпках всяких думают, а богу служат», — нахмурилась она тогда, и еще долго все плохо одетые люди ассоциировались у него с богомольцами.
Он купил свечи и прошелся по периметру церкви, вглядываясь в иконы. Лики святых были одинаково отрешенны и строги. Он смутно припоминал, что свечки «за упокой» ставятся на стол, перед которым установлено распятие, но в этой церкви их было два, и это ставило в тупик.
— Так-так, — раздался над его ухом язвительный голос. — Не знаем, куда со своей свечечкой приткнуться? Может, козырек обзор заслоняет?
Он оглянулся, и на миг ему показалось, что он увидел себя самого — таким, каким он был в больнице. Лицо священника, изуродованное неизвестным несчастьем, казалось, было натянуто впопыхах на собственный череп. Один глаз, красноватый и влажный, был наполовину скрыт за набрякшим веком, что придавало его причудливо изувеченной физиономии даже слегка озорной вид.
— Кепочка-то не давит? — поинтересовался поп, и тут только он осознал, что забыл снять свою кепку, с которой на людях был неразлучен.
Он стянул ее, коря себя за такую промашку.
— Ой, а ты не брат ли мне во Христе? — поинтересовался батюшка, разглядев его лицо. — А то мы с тобой похожи очень, — и слегка подмигнул ему здоровым глазом.
Такое мирское и ироничное обращение служителя церкви удивило его. |