Изменить размер шрифта - +
Посматривая критически поверх очков, которые он раньше никогда не носил, Черемушкин поведал о том, «что он воспринял произошедшее с Игорем чрезвычайно болезненно». «Этого не должно было случиться, — заявил он, и, помолчав, добавил: — Игорь был, знаете, очень — как бы это сказать — фартовый. Все, кто его видел, сходились во мнении, что у него все будет хорошо. И тут — такое… Больница… Как гром среди ясного неба. Мы не могли поверить… До сих пор не можем».

Паузы, которые делал Черемушкин, были слишком смелыми, наигранными. Если учесть к тому же, что за время его болезни Черемушкин лишь раз появился в больнице, то его заявления звучали и вовсе нахально. Дальше последовала пара высказываний от полу-друзей, полу-знакомых по съемочной площадке, которые тоже значились на экране как «друзья Игоря Лефортова». Говоря о нем, каждый спешил добавить от себя какую-нибудь небольшую историю, имевшую место между ним и главным героем передачи — маленькую, но интимную деталь, которая продемонстрировала бы, что рассказчик был близок к Лефортову. Складывалось ощущение, что на экране происходит битва на звание лучшего знатока Игоря Лефортова.

Он уже догадывался, кто последует за Черемушкиным, и, волнуясь, ждал продолжения. Предчувствие его не обмануло, и, несмотря на то, что он был уже внутренне готов к этому, следующий кадр заставил его сердце забиться. На экране теперь показывали Гришина — такого же лохматого, каким он его помнил, разве что виски стали чуть белее. Запустив руку в шевелюру, Гришин изрек: «До сих пор не могу без боли об этом вспоминать. Игорь и несчастье — две вещи несовместимые. Он неординарный актер. Он настоящий друг. И вообще — настоящий человек. Его отмечает одно удивительное качество — его героям доверяют все. Женщины. Мужчины. И, что самое важное — дети. Ведь дети — это лакмус, по которому определяется — хороший человек или нет. Я верю, что у Игоря все будет хорошо, и с нетерпением жду момента, когда мы сможем не только дружить, но и снова работать вместе».

Появление в кадре Гришина окончательно добило его. Гришин не постеснялся явиться на эту передачу, чтобы в числе прочих поворошить его горе и теперь рисовался на экране с задумчиво-трагическим видом, и говорил лживые слова, каждое из которых забивало гвоздь в крышку гроба их дружбы. В душе медленно разливалась черная сосущая пустота. То, что происходило на экране, напоминало тщательно спланированное преступление — его убийство. Сама идея снять подобный фильм о нем еще не была в его глазах грехом. Больно было оттого, что его друзья не посчитались с тем, что он еще жив. Они распяли на потеху пресыщенной публике его несчастье. Гришин и все остальные говорили о нем теплые слова — но они говорили их в прошедшем времени. Для них он стал уже частью истории. Личностью для мемуаров, рабочим материалом. Мертвецом.

«В больнице Игорь перенес десять операций, — продолжал между тем диктор торжественным тоном. — В такие моменты особенно важно, чтобы рядом находился близкий вам человек. К счастью, Игоря навещали его друзья». Это была и вовсе откровенная ложь — во время болезни друзья, мягко говоря, не баловали его своими посещениями.

Музыка начала играть громче, ее звучание буквально разрывало сердце. Голос за кадром, тембр которого к концу программы достиг уже максимального трагизма, закончил программу так: «Игорь Лефортов был и навсегда останется любимцем публики. Телезрителям он навсегда запомнился в роли доктора Шестицкого — человека, преданного своему делу и готовому ежедневно отдавать себя без остатка людям. На панели телевизора прошлись быстрой рябью титры — программа закончилась. Она продолжалась почти час…

 

Глава 21

 

Смерть, отступившая было в тень после выписки из больницы, опять подобралась вплотную.

Быстрый переход