|
Он чувствовал, что не выспался. В обрывках какого-то неразборчивого разноголосья, звучавшего у него в голове, почему-то четко выделялось повторяемое на все лады слово «капель»… Он долго лежал, испытывая непреодолимую лень, не желая шевелиться, — казалось, все жизненные процессы, происходившие внутри его организма, замедлились.
Вскоре после того, как он перебрался в деревню, зарядили дожди. Они шли практически весь июль, лишь изредка давая передышку земле, которая в перерывах между ливнями устало испускала пар. Дождь мог идти пять дней подряд, не прекращаясь, и лишь немного сбавлял темп к вечеру. Вездесущая влага поразила весь дом, запуская свои щупальца повсюду. Перевернув матрас, он с отвращением заметил, что тот подмок снизу. Дверца кухонного шкафчика, незаметно разбухая от сырости, переросла собственный проем и не желала закрываться. В лужицах, скапливающихся за ночь между оконными рамами, плавали трупики мух. По ночам в доме было холодно, и он, купив дрова на местном складе, иногда топил печь, но сладковатый грибной запах, которым все здесь пропахло, все равно не исчезал. Просыпаясь по утрам, он безошибочно определял силу идущего дождя по шуму за окном. Чувствуя зябкость в разогревшемся, разнежившемся за ночь теле, он включал электрический чайник, в сонном отупении наблюдал, как всплывают со дна пузырьки, и наливал себе чай в большую кружку. Кружка была под стать самой деревенской жизни — грубо сработанная, толстостенная, раскрашенная крупными горохами. На городской кухне такая посудина выглядела бы нелепо.
Дождь превратил землю вокруг дома в жирное грязное месиво. Дороги в Ольшанцах распухли, потеряв намек на изначальные очертания. Выходя из дома в туалет или в магазин, он надевал резиновые сапоги. Иногда на улице за ним увязывалась мокрая рыжая собака. Шерсть на ее худой спине торчала слипшимися иголками, а судя по отвисшим соскам, собака кормила щенков. Она была голодна и трусила за ним, замирая каждый раз, когда он останавливался. Животное ждало, что человек даст ей пищи, и готово было идти за ним, сколько потребуется. Склеившиеся от дождя клочки шерсти над глазами придавали собачьей морде трагичный вид. Иногда он выносил суке рыбью голову или кусок хлеба, оставшиеся от обеда, и шлепал перед ней прямо на раскисшую землю. Собака проглатывала еду в один присест и впивалась в него сосредоточенным, полным тревоги взглядом — не последует ли продолжение. Продолжения, как правило, не наступало, и она просто разворачивалась и уходила, не оглядываясь — отвисшие соски тяжело покачивались при каждом ее движении.
Постоянная сырость и холод пленили, казалось, и мозг и тело. Из-за напавшей на его необъяснимой слабости он не поехал на свою первую инспекцию квартиры, надеясь, что жильцы, молодая пара, не разгромили ее. Деньги перевели, и на том спасибо.
В этом доме часто являлись на свет божий свидетели его детских игр — под шкафом порой обнаруживался потемневший от времени железный солдатик, а в ящиках тумбочек — его детские рисунки. Солдатиков, которых за месяц набралось четверо, он выстроил шеренгой на телевизоре, а рисунки, недолго думая, использовал для растопки печи. Бумага была в деревне дефицитом. В бабушкином серванте, вместе со старыми почтовыми открытками, лежали три книжки в суконных обложках. Заглянув в одну из них, он с удивлением обнаружил, что слово «идти» везде было в ней написано как «итти». Книжка была датирована тысяча девятьсот тридцать вторым годом, и оказалась неким подобием «Домостроя», перелицованным на коммунистический лад. Советы — как правильно наладить быт советскому гражданину, перемежались в ней с зажигательными лозунгами. Некоторые из напыщенных ремарок настолько позабавили его, что незаметно для себя в каких-нибудь два дня он прочитал всю книгу. Поскольку читать в доме больше было нечего, по вечерам он смотрел телевизор. Старенький «Рубин», в недрах которого после включения всегда что-то потрескивало, транслировал только три канала, но ему хватало и этого. |