В самой деревне на улицах не было ни души. Некоторое оживление наблюдалось лишь в «Клюковке», где на своих участках копошились дачники. Единственным свидетелем его прибытия стала шествующая мимо старушка в хрестоматийной цветной косынке, которая с интересом оглядела его и даже убавила шаг, чтобы как следует насладиться неожиданно свалившимся на нее развлечением в виде приезжего. Поскольку в Ольшанцах каждый житель был на счету, бабушка не могла позволить себе пропустить такое шоу, как приезд незнакомца.

— Вы не внучок ли Нины Лукиничны? — поинтересовалась она.

— Да, — коротко ответил он, и, чтобы не продолжать разговор, принялся возиться с сумками. Боковым зрением он при этом отмечал, что старуха не ушла и с увлечением созерцает его лицо. Поняв, что он не намерен с ней общаться, она вскоре пошла себе восвояси. Даже со спины от всей ее фигуры веяло любопытством. Он, наконец, открыл калитку и понес вещи в дом.

Их дом, стоящий на каменном фундаменте, был сработан на совесть из крепких бревен, и, несмотря на многочисленные проплешины, образовавшиеся в покрывавшей его голубой краске, и причудливые пятна ржавчины, украшавшие оцинкованную крышу, обещал простоять еще много лет. Дедушка построил его своими руками.

Теперь этому голубому дому предстояло стать его единственным пристанищем на неопределенный срок. Участок в двадцать соток имел запущенный вид, и лишь сохранившиеся кое-где канавки, заросшие сорняками, говорили о том, что когда-то здесь были разбиты грядки. Под большой березой у калитки стояла деревянная скамейка, отполированная до блеска многочисленными дождями. В углу участка в зарослях сорняков скромно притаился туалет.

В сенях пахло точно так же, как и в его детстве — здесь навсегда поселился запах яблок, которые при бабушке сушились, разрезанные на дольки, на деревянном некрашеном столе. Он с удовлетворением отметил, что во время его отсутствия никто не покушался на их собственность — все осталось на своих местах.

Дом, состоящий из двух жилых комнат и довольно просторной кухни, был полон атрибутов деревенской жизни, столь милых нашему сердцу, если мы приезжаем на дачу теплым летом из шумного города на денек-другой. В спальне на стене висели ходики с парализованными стрелками и умершей внутри кукушкой, а в кухне был рукомойник, который, если его потрогать за железное вымя, весело бренчал водяной струйкой в стоящее под ним ведро. В серванте выстроились разномастные тарелки и купеческой стати расписная сахарница с откидной крышкой, у стола стояли неокрашенные табуреты, обтянутые вязаными пестрыми чехлами. Имелось в доме даже настоящее лоскутное одеяло. В детстве он очень любил это одеяло, цветные островки которого казались ему картой сказочной страны, и с ребяческой категоричностью называл его «мое одеяло» — вообще, лет до семи, говоря обо всем, что ему нравилось, он неизменно добавлял приставку «мое».

Убедившись, что в доме есть электричество, он бросил вещи на полу в одной из комнат, которая раньше была бабушкиной спальней, и вышел во двор. Ему захотелось обойти деревню, которую он давно не видел.

Справа от его дома жили Толстяки, которых он прозвал так еще в детстве из-за их схожих тучных тел, хотя на самом деле Толстяков звали Михаил и Наталья Филипповы. Толстяки — бездетные мужик и баба неопределенного возраста, жили в деревне испокон веку и были немногословны и недружелюбны. Обычно, если к ним обращались с приветствием, Толстяки лишь цедили что-то в ответ сквозь зубы и отворачивались. Между собой Толстяки разговаривали тоже редко. Они целыми днями возились в своем огородике, не произнося порой за целый час ни слова. По вечерам Толстяк чинил что-то, сидя на крыльце, раскорячив для устойчивости толстые ноги, а его жена развешивала на веревках линялое белье. От всего их хозяйства веяло неопрятностью — даже в запахе их обедов, которые доносились до него, ему постоянно чудилась примесь испарений человеческих тел.