Изменить размер шрифта - +
Только теперь он воспринимал ее присутствие скорее философски — он боялся ее, но привык сосуществовать с ней. По вечерам опасная соседка давала о себе знать намеренным стуком ставней, уханьем ночной птицы, шорохом половиц. Смертью были наполнены его ночи. Сны о Майе приходили с пугающей частотой, стали неизбежностью. Сны были оттисками одного и того же кошмара — они ехали с Майей на машине, и она щекотала его, но неожиданно посреди мирного веселья раздавался ее нечеловеческий вопль. Проснувшись после этого крика, он шел на кухню и пил воду жадными глотками, чтобы успокоиться. Потом он снова ложился в постель и ворочался с боку на бок, — как правило, после появления Майи заснуть ему больше не удавалось.

Он все чаще ловил себя на мысли, что не хочет ложиться спать. По вечерам он топил тревогу в ненужных делах, намеренно оттягивая момент, когда ляжет в постель, — смотрел телевизор, хлопотал по хозяйству. Он стал выпивать почти по бутылке водки ежедневно — этого хватало для того, чтобы проспать ночью три-четыре часа без перерыва. Поначалу алкоголь изгонял Майю из его снов, но со временем она научилась обходить эту преграду. Зато водка помогала уснуть — забыться без нее со временем стало уже невозможно. Он допоздна сидел перед телевизором, опрокидывая рюмку за рюмкой. Только когда в одурманенной голове начинался расслабляющий шум, он шел спать. Иногда это случалось уже под утро.

Сегодня ночью она снова приснилась ему. Майя хохотала ему в лицо, щекотала под мышками, и от ее прикосновений по телу шла крупная неприятная дрожь. «Боишься щекотки?» — спрашивала она. «Боюсь» — отвечал он, но она не унималась. Он твердил ей «убери руки», а она лишь громче заливалась смехом и принималась щекотать его еще сильней. Наконец, когда щекотка стала совсем уж нестерпимой, он попытался закричать, но из его горла вместо крика раздалось лишь какое-то шипение. Он очнулся, чувствуя, что задыхается.

На улице не было дождя. Ночь за окном едва начала светлеть. Он подумал, что ему нужно все таки навестить квартирантов. Потом перешел мыслями к маме. На кладбище он тоже не был с тех пор, как перебрался в Ольшанцы. Сегодня он съездит туда.

Он долго пил на кухне чай, наблюдая, как кружатся метелью чаинки в кружке. В деревне, где свободное время было его главной и едва ли не единственной роскошью, к нему вернулись привычки, которые, как он думал, ушли от него безвозвратно — например, заваривать чай не в пакетиках, торопливо макая их в чашку, а по-настоящему — насыпая его в фаянсовый чайник, который следовало потом накрыть полотенцем. В Ольшанцах чаепитие снова стало для него ритуалом.

Электрички в это время ходили в город с разницей в целый час, поэтому ему следовало поспешить, чтобы успеть на ту, которая проходила через Клюево в восемь утра. Он торопливо оделся. Свитер куснул за шею своей колючей горловиной и предъявил взору россыпь катышков на локте, когда он поднял руку, чтобы пригладить волосы. Умывшись напоследок (в мутном зеркале у рукомойника отразилась ящеричная морда в красноватых прожилках), он запер дом и быстро зашагал к станции. В вагоне, кроме него, было всего двое пассажиров — на скамейке у входа спал, свесив нечесаную голову на грудь, мужчина в грязноватой куртке, а через два ряда от него, намертво вцепившись в свою корзинку с какими-то овощными сокровищами, чинно сидела маленькая старушонка.

Они доехали до станции «Пушное». «Следующая станция — «Леснино», — благожелательно сказал механический голос, и вагон поплыл вдоль перрона. Мужик, мирно до этого спавший, очнулся. Запустив руку в волосы, он с пристрастием посмотрел в окно, пытаясь, определить свое местонахождение. Увиденное, судя по всему, мужчине не понравилось, потому что он вскочил со своего места.

— Это, мля, что за дела, мля, — сказал он, обращаясь сам к себе.

Быстрый переход