|
И каждый раз он не мог отделаться от ощущения, что их съемки проходят слишком … стремительно, одним махом. Это был бег на месте с бешеной скоростью, большой шумный конвейер, где не нашлось времени и места для идеалов, о которых ему твердили в институте и театре. Здесь просто зарабатывали деньги. Однако он очень быстро научился жить со смутным чувством душевного дискомфорта, потому что сериальные гонорары были не в пример выше театральных. Деньги, полученные за «Доктора Шестицкого» заглушили в нем несмелый голос совести. Он принял их со смутным чувством неловкости — он не думал, что будет когда-нибудь столько зарабатывать. Когда список его театральных ролей ограничивался лишь покойником и одним из семи богатырей, он мог позволить себе лишь самое необходимое. Гришин же привел его в новый мир, где царило благополучие, но искренность шла бок о бок с лицемерием. Дорожка, что открылась перед ним, вела его не туда…
Кроме приезда Марины и злосчастной передачи Ивана Сечки, за эти полгода ничто больше не нарушило его покой. Правда, некоторое любопытство у него вызвало появление жильцов в доме бабушки Агафьи. Неожиданно, за пару недель до Нового года он увидел, как оттуда вышла девочка лет десяти и стала мести крыльцо. Он решил, что это, вероятно, внучка или правнучка Агафьи, которую ее родители привезли подышать свежим воздухом в деревню на время зимних каникул. Соседи вели себя тихо. Родителей девочки за целую неделю ему ни разу увидеть не удалось, да и сама она попалась ему на глаза всего пару раз.
Глава 23
До нового года оставалось всего несколько дней, а в деревне не было ни снежинки. Снег, пытавшийся было пару раз за зиму убелить Ольшанцы, таял, едва коснувшись земли. За ночь на лужах образовывалась тонкая корочка льда, которая исчезала к полудню. Дороги пухли жирной грязью, и даже почки на деревьях начали надуваться, приняв сослепу зиму за весну. Деревня и ее окрестности были во власти грязи. Суставы в теле из-за постоянной сырости ныли и на каждое движение отзывались болью. По утрам он с трудом мог согнуться над раковиной — так болела у него спина.
Тридцатого декабря неожиданно приморозило, и выглянуло солнце. Выйдя утром на улицу, он был ослеплен ярким светом и миллионами праздничных бликов. Деревья и трава были покрыты блестящим инеем, а дым из трубы Толстяков завивался в голубом небе в причудливые кольца. В морозном воздухе носилось неуловимое ликование. Он курил, привалившись к двери, и наблюдал за тем, как ворона выклевывает с земли кусочки его вчерашней блевотины. Вечером его стошнило прямо возле крыльца, но мороз, внезапно обрушившийся на Ольшанцы, придал даже этим испражнениям праздничный вид. Ворона, бодро поклевывая искрящиеся драгоценными камнями крохи, время от времени игриво косилась на человека и приветственно подмахивала крыльями, как бы призывая его присоединиться к ней. Почувствовав, что его снова может стошнить, он бросил в нее сигаретой. Ворона, обиженно каркнув, перелетела на ближайшее дерево и, склонив задумчиво голову набок, стала наблюдать за ним оттуда.
Неподалеку громко хлопнула дверь. Из дома Агафьи вышла девочка-соседка в длинном сером шарфе, и, выйдя за ворота, направилась в сторону его участка. Вскоре ее голова мелькнула в зазоре между досками забора, и в его калитку забарабанили. Это был первый раз, когда кто-то постучал в ворота его дома. Растерявшись от нежданного вторжения на свою территорию, он молчал. Стук раздался снова.
— Кто там? — спросил он машинально.
— Сосед, вы дома? — раздалось из-за калитки.
В довольно писклявом голосе было что-то неуловимо странное. Таким голосом мог бы говорить вызванный на землю дух мертвого ребенка, а не живая десятилетняя девочка. Озадаченный, он направился к калитке и открыл ее.
— Добрый день! — она стояла, переминаясь с ноги на ногу от холода, и пряча кисти рук под свисающими с шеи пушистыми концами серого шарфа. |