Перед тем как привести очередную подругу домой в отсутствие Елены Станиславовны, он тщательно скрывал все приметы пребывания мамы в квартире — убирал подальше с глаз ее одежду, оставленную на виду, и сметал баночки с кремами в шкафчик в ванной комнате. После ухода девушек склянки и вещи возвращались на место, но он всякий раз испытывал горячий стыд перед Еленой Станиславовной из-за того, что покушался исподтишка на ее существование. Признаться же девушкам в том, что он живет под крылом у мамы, было бы для него слишком унизительно.

В день знакомства с Гришиным он не пошел на ежегодную встречу одноклассников, отговорившись тем, что вечером у него спектакль. Он просто постеснялся сказать товарищам, что сумма, которую каждый из них должен был положить в общий котел этого мероприятия, является для него непомерно большой. Чувствуя полную безысходность и апатию, вместо этого он оправился на организованный в театре банкет по случаю премьеры «Грозы» Островского — отправился только потому, что там были бесплатные выпивка и еда, — роли в этом спектакле ему не досталось.

В гримерной царило пьяное оживление — актеры и администрация театра болтали все разом, яростно жестикулируя. Вокруг режиссера «Грозы» гудел небольшой людской рой. Пришло несколько посторонних. Он, расположившись с Черемушкиным и еще двумя молодыми актерами в уголке, пил недорогой коньяк, мрачно жевал бутерброд с ветчиной и исподтишка разглядывал сидящего напротив него странного мужчину. Мужчина, в круглых, как у Джона Леннона, очках и с копной черных кудрей, чуть тронутой сединой, раздражал его — мало того что был одет в невообразимо пестрый свитер, так еще и вел себя вызывающе. Он часто закидывал ногу на ногу с угловатой грацией рептилии и громогласно напоказ хохотал. К тому же незнакомец явно проявлял к нему интерес — несколько раз он поймал на себе взгляд, от которого ему стало неуютно. «Уж не педик ли?» — с машинальным беспокойством подумал он. Наконец, хлыщ обнаглел настолько, что уставился на него в упор — изучающее, задумчиво. У незнакомца были настолько темные глаза, что казалось, что в них нет зрачков.

— Гришин! Старый мой проказник! — старомодно приветствовал хлыща толстый Лушницкий и направился тому навстречу, топыря руки в приветливом объятии (путь даже в несколько шагов вызвал у него одышку). — Ты, значит, пришел-таки к нам на премьеру? А я думал — вам, телевизионщикам, некогда расхаживать по театрам — у вас же времени вечно нет — нужно снимать по сто сериалов в год.

Мужчины обнялись.

— Ну, иногда и нам, простым ремесленникам, хочется приникнуть к божественному источнику искусства, — в тон ему пошутил Гришин. — Мы, стяжатели и аферисты, тоже тянемся к прекрасному.

— Не бичуй себя так уж сильно, — Лушницкий тихо хрюкнул, что означало хихиканье. — И не думай, что если я в театре, то на облаке сижу. Я уж на что всю эту телевизионную чепуху не люблю, но твой последний сериал от начала до конца вместе с женой посмотрел. Хороший продукт, показать людям не стыдно. Честно сработано, хоть и для телевизора.

Теперь он понял — что за хлыщ перед ним. Гришина — режиссера и продюсера, он впервые видел живьем, но много слышал о нем, и даже смотрел пару его сериалов — правда, не целиком.