В спектакле «А где же наш мертвец?» Лушницкий определил ему и вовсе унизительную роль трупа. Собственно, то, что в театральной классификации громко называлось «ролью» было всего-навсего тридцатью секундами пребывания на подмостках, на протяжении которых его партнеры по постановке проносили его через всю сцену, держа за руки и за ноги. Произносить что-либо вслух трупу, разумеется, не полагалось, так что эта его роль тоже была совершенно немой. Он старался относиться к своему персонажу с юмором, и искренне веря в то, что его карьера в один прекрасный момент сделает счастливый поворот, и на смену этой роли придут другие, гораздо более содержательные, сожалел лишь, что не может одушевить своего трупа, интерпретировать создаваемый им образ по-своему. Несмотря на никчемность своих ролей, он относился к своим героям весьма ответственно.

Актер Сикорский, мрачный стареющий красавец, увидев его как-то в коридоре, спешащим в свою гримерку, которую он делил с еще несколькими молодыми артистами, произнес вслух задумчиво, не обращаясь ни к кому конкретно: «Таскали бы куклу по сцене, ей-богу — лица-то покойника зрителям все равно не видно. А то гоняют мальчонку каждый день почем зря». Искренний и сердобольный совет, данный мимоходом, он воспринял тогда, как драму, и почти возненавидел Сикорского.

Театр, который в учебниках по сценическому мастерству назывался «волшебный храм искусства», на проверку оказался весьма неуступчивым и закостенелым в своих принципах казенным учреждением. Спустя год работы в театре на Литейном количество его ролей достигло отметки «пять»: кроме трупа и богатыря с чаркой, он сыграл еще приказчика в «Банкроте» Островского, одного из дворовых людей в пушкинской «Барышне-крестьянке» и пажа в «Золушке» — все это была обслуга, роли мизерные, не вожделенные. Они, хоть и отличались в лучшую сторону от своих предшественниц, не удовлетворили его. «Неординарными» личностями и уж тем более «влияющими на ход истории» его героев назвать уж никак было нельзя. От популярности, о которой он рассказывал Витте, его пока что отделяла не просто пропасть, а целая бездна.

Разумеется, он не ждал, что ему сразу же отдадут главные роли, и был готов пройти весь путь, который приведет его от жалкого пажа к «неординарному» герою. Но как бороться со скукой, сопровождающей его на этом пути, их в академии не учили. Его работа, которой полагалось быть исполненной творческого трепета и неугасимого огня, оказалась мучительно однообразной — день изо дня подавать что-то главным героям на сцене. Правда, они с Черемушкиным иногда импровизировали и подкидывали в чашу царевны резиновый фаллос из секс-шопа или еще какую-нибудь пошлость, к спектаклю никакого отношения не имеющую. (Впрочем, через какое-то время даже сама царевна перестала обращать внимание на их выходки.) Он из кожи лез на репетициях, старался произвести впечатление на режиссеров метким замечанием относительного того или иного героя, импровизировал, но все равно более значительные, интересные роли ему не давали. К тому же, присмотревшись к тому, что творится в театре и поговорив здесь кое с кем, он начал понимать, что роли здесь отмеряются не всегда соразмерные таланту. Часто для того чтоб получить хорошую роль, нужно было всего лишь быть приближенным к режиссеру.

Он верил в свою счастливую звезду и не роптал на глупых режиссеров, которые упорно не хотели замечать талант, что пропадает у них под носом. Но его стала посещать мысль — а что если его путь к славе будет тянуться бесконечно? Что, если его судьбу решат не его усилия, а злой рок, не дающий ему подобраться к серьезным ролям? Насколько его хватит пребывать в тени? Он стал плохо спать. К тому же денег его герои приносили катастрофически мало — оклада, который определили, хватало лишь на то, чтобы питаться дома, — о том, чтобы снять себе отдельное жилье или сходить в ресторан, не могло быть и речи.