Наконец, Черемушкин сообщил ему, что в его театре на Литейном режиссеру Лушницкому нужны богатыри в сказку о «Мертвой царевне и семи богатырях», и поинтересовался — не хочет ли он зайти показаться? Он ответил согласием, старясь, чтобы оно не выглядело чересчур торопливым. Театр на Литейном в те дни был на устах у всех театралов благодаря своим новым спектаклям — «Королю Лиру» Геннадия Тростянецкого, «Трем сестрам» и «Городскому романсу» Александра Галибина, «Тойбеле и ее демону» Владислава Пази. И пусть пока его позвал не Тростянецкий, а совершенно неизвестный ему Лушницкий, — все равно это приглашение помогло ему стряхнуть с себя апатию, в которой он пребывал последнее время. В назначенный час он стоял на сцене репетиционного зала перед немногочисленными сотрудниками театра, среди которых выделялся Лушницкий — толстый одышливый человек с невинными детскими глазами, у которого даже незначительное движение вызывало на лбу россыпь зернышек пота.

— Черемушкин! Явись сюда и подыграй ему! — позвал Лушницкий. И то, что его приятель будет помогать ему с вершины своего положения, сильно укололо.

Астматически похрюкивая на каждом слове, но вместе с тем, весьма бойко, Лушницкий раздавал им указания — куда повернуться, что произнести — все было почти точь-в-точь, как на вступительном экзамене в институт. Было заметно, что Лушницкий сильно волнуется и торопится уйти в другое место. (Впоследствии он узнал, что тот всегда волновался и торопился куда-то, независимо от того, чем он занимался в данный момент — это было его фирменным стилем.)

— Спеть можете? — спросил Лушницкий. — Напойте мне что-нибудь — ла-ла-лай-ла…

— А теперь ударьте Черемушкина, — попросил режиссер неожиданно. — Бейте, не стесняйтесь, у меня актеров много.

Он хихикнул и сделал вид, что бьет Черемушкина.

— Ага. Ага. Ага, — три раза произнес, наконец, режиссер, и, пожевав губами, добавил: — Ну, что ж…

Черемушкин тихо пожал ему руку, что означало — прослушивание он прошел успешно. Потом Лушницкий заявил, что, кроме как в «Сказку о мертвой царевне», ему нужен мертвец в постановку «А где же наш мертвец?» по пьесе польского писателя Януша Миклашевского (имя автора не было ему знакомо). Таким образом, в названиях первых его спектаклей самым упоминаемым словом стало «мертвый».

Из семи богатырей, игравших в сказке, шестеро, включая его, весь спектакль молчали. Единственным, кому полагались по роли слова, был старший богатырь — Черемушкин, который, поигрывая доброжелательно бровями, обращался приятным басом к чудовищно румяной царевне: «…коли красная девица, будь нам милая сестрица».

Он же в это время безмолвно стоял за спиной у Черемушкина в компании остальных богатырей и лишь на словах: «…рюмку полну наливали, на подносе подавали» — протягивал с поклоном царевне бутафорскую чарку (от которой, она, впрочем, отказывалась). После разговора с царевной богатыри уходили со сцены тяжеловесным, могуче-неспешным табунком. На репетициях Лушницкий называл их «дуболомами».

В спектакле «А где же наш мертвец?» Лушницкий определил ему и вовсе унизительную роль трупа. Собственно, то, что в театральной классификации громко называлось «ролью» было всего-навсего тридцатью секундами пребывания на подмостках, на протяжении которых его партнеры по постановке проносили его через всю сцену, держа за руки и за ноги.