Изменить размер шрифта - +
Картины, на его взгляд (особенно сериал, снятый по Достоевскому) были хороши. «Сейчас мало кто так хорошо снимает классиков», — говорила Елена Станиславовна, которая смотрела сериал от начала до конца. Она даже написала рецензию на него в свою газету — и, несмотря на присущую ей язвительность, в том, что касалось Гришина, проявила полнейшее благодушие.

Неожиданно, когда спустя какое-то время они с Гришиным оказались рядом в курилке, тот протянул ему руку:

— Гришин.

— Лефортов.

— Накатим, может, по чуть-чуть? Есть дело.

— Можно, — удивился он. Гришин его заинтриговал.

Они «накатили» уже немало, и лицо Гришина стало менее хищным, — но суть дела, о котором они должны были поговорить, по-прежнему оставалась неясной. Он не мог взять в толк, почему выбор странного телевизионщика пал именно на него — похоже было, что Гришину просто требовался покладистый слушатель. Гришин рассказывал о сериале «Доктор Шестицкий», который он собирался снимать — на исходе трехсот граммов он поведал вкратце фабулу фильма, описал характер главного героя и дал финансовые прогнозы по поводу этого проекта.

Он молча слушал Гришина, время от времени вставляя вежливые междометия, и чувствовал себя глупо. К тому же ему не удавалось напиться — в присутствии известного режиссера он слегка робел. Наконец, когда разговор достиг, по его мнению, пика своего абсурда, он, набравшись смелости, спросил:

— А в чем заключается суть вопроса, который вы хотели обсудить?

— Так вот я и говорю — нет, собственно, самого Шестицкого, — раздраженно ответил Гришин. — Мне нужно, чтобы доктор Шестицкий был нормальный мужик. Не пидор там, не стиляга. Простой парень, немного непутевый, но живой. Чтоб на первом месте у него работа и бабы. Понимаешь? Я уже отсмотрел несколько человек. Полозный и Чародейкин, конечно, сыграют эту роль, но у них слишком уж «замыленные» лица. Колюшкин, как ни крути, уже староват. А мне нужно свежее лицо. И чтобы глаза были еще не мутные, понимаешь? Думаю тебя вот попробовать.

Он сглотнул, — при этом ему показалось, что через его горло перекатился большой плотный шар, — и спросил как можно более непринужденно:

— То есть вы приглашаете меня на пробы?

— Я бы даже сказал, что ты их уже проходишь, — сказал Гришин на полузевке, как будто новость была самая рядовая. — Мне Лушницкий про тебя кое-что уже рассказал — кого играешь, что умеешь. Опыта у тебя, конечно, маловато, но фактура подходящая. Я готов рискнуть. Завтра в два часика подходи прямо в павильон (он назвал адрес).

Они поговорили еще немного, — и вскоре вконец окосевший Гришин полностью переключил свое внимание на смазливую актриску. Он же стоял в сторонке ни жив ни мертв от страха и думал лишь о том, что завтра ему предстоит явиться на пробы и показать себя перед камерой…

 

Через три недели он уже работал в павильоне Гришина. Поначалу все ему казалось тут странным. Здесь каждую минуту были слышны удары молотков рабочих, мастеривших декорации, люди перемещались исключительно бегом, и повсюду почему-то сновали пугливые, неуловимые, как призраки, коты. Везде валялись окурки и были расставлены кружки, про которые оператор кричал, «что если они еще раз попадут в кадр, то он всем любителям кофе снесет головы». Количество кружек, тем не менее, росло в геометрической прогрессии. Несколько актеров, сбившись в стайку, обсуждали что-то, ожесточенно размахивая руками. Массовка скучала, расположившись сидя и даже полулежа на всех свободных поверхностях, и больше напоминала усталых солдат на привале.

С театром этот процесс не имел ничего общего. Складывалось ощущение, что в павильоне царит хаос, и никто не отдает себе отчета в том, что делает.

Быстрый переход