С театром этот процесс не имел ничего общего. Складывалось ощущение, что в павильоне царит хаос, и никто не отдает себе отчета в том, что делает. Но это было только первое впечатление. Гришин бдительно следил за происходящим, кричал на всех подряд и вытрясал душу из каждого.

За полгода они отсняли все тридцать серий. Сериал получился очень смешным. В первые дни съемок, несмотря на то что назубок выучил сценарий, он испытывал сильнейший стресс. Камера, как способ контакта с аудиторий, была ему в новинку, ему пришлось «притираться» к ней. Работа на зал, к которой он привык, здесь оказалась совершенно неприемлемой. Он не в полной мере понимал, что сильные эмоции следует поберечь для крупного плана, а на общем «не выпячиваться». Что для чего делается, и какие ракурсы являются для него более выигрышными, пришлось познавать вслепую, и это стоило ему многих нервов. И, что особенно пугало его — здесь не было понятия «репетиция» — съемки происходили в быстром темпе, не оставлявшем времени на раздумья. В случае, если он забывал текст, следовало импровизировать. Впоследствии он признавался, что первые серии «Шестицкого» стали для него не чем иным, как репетициями к последующим, и его герой претерпел значительные изменения, учась вместе с ним на собственных ошибках. В этом и заключалась главная прелесть сериалов — здесь характер героя мог (и должен был) меняться от серии к серии. Он сам «рихтовал» своего доктора, наделял его все новыми чертами и едва заметными черточками характера. Просматривая отснятый материал, он замечал ошибки, которые делал его персонаж, и намечал путь развития своего экранного характера. Постепенно Шестицкий вторгся и в его личное пространство, и постоянно присутствовал теперь в его жизни, подчинив своей натуре многие его вкусы и привычки. Иногда он ловил себя на том, что старается вести себя вне павильона так, как вел бы себя Шестицкий.

Гришин поощрительно относился к тому, что он пытается вносить правки создаваемый им образ. В перерывах между съемками они созванивались по несколько раз в день — когда у Миши возникала «дельная мысль», как он говорил, относительно главного героя, ему требовалось немедленно обсудить ее, невзирая на то — какое время суток было на дворе. Гришин постоянно приглашал не терпящим возражений тоном на какие-то премьеры, презентации, («Чтобы ты развивался» — добавлял он, как маленькому), знакомил с артистами, которых когда-либо снимал, а иногда после съемок просто предлагал «опрокинуть по стакану» вместе.

Порой они работали по двенадцать часов в сутки, и ему приходилось изворачиваться для того, чтобы не пропускать спектакли. В первое время было невыносимо тяжело, от постоянных нагрузок он даже похудел. Но вместе с тем это было невероятно увлекательное время. Преодолеть все сложности съемочной площадки, поверить в себя, ему помог… сам Шестицкий. Его герой был ему симпатичен, и это помогало чувствовать себя более комфортно перед камерой. Следовало признать — Шестицкий был близок ему по духу. Их общим объектом страсти, помимо работы, был женский род. Доктор, как и он сам, был зависим от женских чар, женщины увлекали его, вдохновляли, окрыляли, наделяли энтузиазмом. Ухаживания Шестицкого за медсестрами и пациентками часто даже не имели под собой четкой цели — кокетничая с ними, он лишь отдавал дань своему естеству, которое неизменно влекло его в сторону слабого пола. Окружающие называли доктора шалопаем. Нет, он просто слишком наивно, слишком непосредственно изливал на женщин свою симпатию, за что неоднократно бывал наказан — порой его знаки внимания воспринимали чересчур серьезно. Бывало, что Шестицкому приходилось уносить ноги сразу от трех дамочек, решивших одновременно заявить на него права.

Во время съемок он испытывал невероятный творческий подъем из-за того, что его окружает такое количество представительниц противоположного пола — актрис, гримеров, помощниц режиссера; они вдохновляли его все вместе и каждая в отдельности.