Уже скоро после его скоропалительной свадьбы с Мариной тугощекая Кира стала другом их семьи. После фокуса с влюбленностью в Марину, ему не осталось ничего другого, как перевести Киру из объекта вожделения в разряд товарищей, и она стала вроде как сателлитом их с Мариной пары.

Марина постоянно таскала Киру за собой, куда бы они не направлялись. «Игорюся, ты же не будешь возражать, если мы позовем с собой Кирку? Мне кажется, она заскучала», — не терпящим возражений тоном говорила она, и каждый раз он отмечал это неизменное «мы». Марина никогда не использовала формулировку «я приглашу Киру», она всегда говорила «мы пригласим Киру». Кира, Марининым решением, из статуса личной товарки, перешла в статус «семейной» подруги. Он отвечал Марине как можно более небрежно: «О чем речь, конечно же, бери». Против присутствия аппетитной, как наливное яблочко Киры, он, разумеется, не возражал.

Он ходил с девчонками в парк и в кино, где сидел между ними, держа, в соответствии с иерархией их отношений, за руку одну лишь Марину. Прощаясь с Кирой, он целовал ее в гладкую круглую щечку пресным дружеским поцелуем. Их совместные вечерние прогулки строились по принципу строгой субординации — они с Мариной шли рядом, держась за руки, а Кира следовала на почтительном отдалении, всегда готовая деликатно отвести глаза, если влюбленным захочется поцеловаться. Ему нравилась Кирина независимость, которую та с первого же дня привнесла в их дружеский треугольник. Она не выглядела бедной девочкой, взятой на прогулку из жалости, и с удивительным тактом справлялась со всеми сложностями, сопряженными с пребыванием в компании двух влюбленных. Если его руки обвивались вокруг талии жены или его губы начинали шептать что-то Марине на ухо, Кира никогда не смущалась, как это бывает с людьми, ставшими свидетелями чужих милований. В такие моменты она спокойно наблюдала за ними из-под полуопущенных пушистых ресниц, и ее глаза оставались при этом безгрешными и доброжелательными. Кира всегда умела вовремя попрощаться и ни разу не навлекла на себя проклятие любви, желающей отделаться от посторонних.

Глядя на то, как Марина весело щебечет с Кирой во время их совместных променадов, он не уставал удивляться беззаботности женщин, позволявшей им допускать подругу-красавицу в свою семью. Неужели для Марины одного только факта свадьбы было достаточно, чтобы уверовать в его безгрешность? В свое оправдание он мог сказать, что сумел продержаться в стороне от Кириных чар довольно долго.

Но рассудив, что ревность Марины рано или поздно возьмет свое, он старался быть начеку и в разговорах с Мариной отзывался о Кириных прелестях с легким оттенком пренебрежения. Его расчет был прост — он решил: отметив пару раз вскользь, что Кире не мешало бы похудеть, он усыпит бдительность Марины. Но он не ожидал, что это примитивное средство окажется настолько эффективным. Миф о Кириной полноте Марина приняла сразу и безоговорочно. Она твердо уверовала в то, что слой якобы существующего жира не позволит ее Игорю даже взглянуть на Киру, и беспечно распахнула толстой подружке двери своего дома. Кира принимала правила игры. Неизменно благожелательная, она старалась всегда оставаться на втором плане и не уязвляла чувств Марины предосудительными действиями. Кира была умницей. И это нравилось ему в ней гораздо больше, чем все ее прелести вместе взятые. Она с достоинством прошла испытание новостью о предстоящей свадьбе Марины и горячо желала молодоженам счастья.

Он не сомневался, что Кира хотела бы, чтобы в тот майский день он позвонил именно ей. И еще ему казалось, что каким-то дьявольским чутьем она знала, что именно так он и собирался поступить и что его звонок Марине — это, по сути своей, оплошность. Он верил, что Кира считает его выбор ошибкой и готова посягнуть на счастье подруги в любой момент.