Кажется, получилось неплохо. Витте в ответ на эту речь добродушно, но чуть рассеянно покивал головой, как будто ожидал услышать что-то в этом роде.

— Амбиции у вас большие, и это хорошо, — наконец, заговорил он. — Но я хотел бы немного омрачить вашу радость сейчас, чтобы вам было легче потом. Нет, не подумайте ничего плохого, я искренне желаю вам добиться того, о чем вы только что говорили. У вас есть все предпосылки для этого. Но я, в отличие от вас, хорошо знаю, насколько это будет сложно. И поэтому я бываю строг с вами. Не перебивайте меня. Поймите — я не злодей, и не желаю вам зла. Да, я противопоставил себя своим коллегам тем, что придираюсь к вам. Но не расценивайте похвальбы других преподавателей, как абсолютное благо. Возможно, сейчас их стараниями у вас сложилось мнение, что после института у вас отбоя не будет от предложений по работе, но поверьте мне — будни артиста полны трудностей, а конкурентов вокруг вас окажется гораздо больше, чем вам сейчас кажется. Дай бог, чтобы вас миновала безработица и происки недоброжелателей, но помните, что от них никто не застрахован среди нашего брата. Работайте над собой ежеминутно и не останавливайтесь на достигнутом, чтобы не стать посредственностью и сыграть роль, о которой вы мечтаете. Не будьте беспечным. Я понятно объясняю?

— Да, — буркнул он, торопясь отвязаться поскорее от Витте, которого непонятно какая муха укусила с утра пораньше.

— Вот и прекрасно. Значит — не сердитесь? — спросил Иннокентий Семенович.

Тогда, торопясь добежать поскорее до буфетного прилавка, он лишь промямлил что-то вежливое в ответ. Речь Витте он расценил, как верное предвестие надвигающегося на старика маразма. Однако этот странный разговор подтвердил его догадку — он делает успехи, для старого мастера это очевидно, раз он решил, хоть и временно, сменить гнев на милость и поговорить с ним по душам. Он чувствовал, что крылья, незримо растущие у него за спиной, крепнут день ото дня…

Первый, по-настоящему горький урок, он получил на дипломных спектаклях. Он полагал, что руководители городских театров, что ходили на их премьеры с целью снять свою жатву, заметят его — но этого не случилось. Предложений по работе почему-то не последовало. Он ждал, что это досадное недоразумение быстро и счастливым образом разрешится, но время шло, а он так никому и не приглянулся. В то же время его однокурсников ангажировали одного за другим — Листьева — в «Балтийский дом», милую подругу Милявскую — в театр Ленсовета, Котикову же с Коротковой, так и вовсе, не разъединяя, взяли в БДТ. Даже его приятеля, смазливого шалопая Черемушкина позвали в театр драмы на Литейном. Он чувствовал себя униженным. Его не заметили, не оценили. Несмотря на то что он был одним их самых сильных учащихся на курсе (практически все его преподаватели высказали в свое время такое мнение), неожиданно для себя он оказался совершенно невостребованным. Узнай Любочка о том, что его не пригласили даже в самый захудалый театр, она бы наверняка не преминула съехидничать что-нибудь про судьбу, которая никого не оставляет безнаказанным.

Он принялся сам обзванивать театры, внутренне морщась оттого, что ему приходится просить вакансии, как подаяния, и пытался назначить себе прослушивание. Люди, которые брали трубку на том конце провода, реагировали по-разному — кто-то был с ним любезен, кто-то резко заканчивал разговор, лишь узнав, зачем он звонит, но все были единодушны в одном — их театру на данный момент новые кадры не нужны.