Витте доводил его до отчаяния.

— Дорогой мой, — останавливал Иннокентий Семенович своего студента и, сняв очки, потирал глаза, что означало, что его монолог, целью которого было растоптать самоуважение Лефортова, продлится долго, — я просил вас подготовить мне этюд, в котором было бы хоть какое-то событие. Со-бы-ти-е. Давайте сверим понятия. «Событие», по-моему разумению, — это когда что-то происходит. Надеюсь, здесь наши мнения совпадают? Отлично. Вы же порадовали меня этюдом, в котором вы были пьяницей, бредущем домой. В ходе вашего исполнения вы несколько раз, — правда, следует заметить, вполне органично, — упали на пол. Этим все события в вашей работе исчерпываются. В следующий раз прошу вас нижайше предоставить мне этюд, в котором была бы идея и событие — и желательно, чтобы они оказались хоть как-то реализованы.

Остальные преподаватели — и пышноволосая преподавательница сценречи, и педагог сцендвижения, не гнушавшийся тем, чтобы ударить в припадке гнева своих питомцев линейкой по филейным частям, — явно выделяли его в группе и часто хвалили. Но Иннокентий Семенович был безжалостен ко всеобщему любимцу и шпынял его на своих занятиях безжалостно. Порой казалось, что еще чуть-чуть — и он не удержится и огреет зловредного Витте по голове.

Кроме Витте, который браковал их этюды с методичностью настоящего садиста, поначалу его смущала еще и рутинность учебы. Не так он представлял себе овладение сценическим мастерством. До академии он искренне полагал, что успех настоящего актера кроется не в однообразной работе, а в дарованном ему богом таланте. Артисты, идущие к заветной цели через трудовые тернии, виделись ему лишь умелыми мастерами, в то время как истинные гении уже от самого рождения были, по его мнению, отмечены божественным даром, который и позволял им достигнуть вершин в искусстве. С тревогой прислушиваясь к себе во время репетиций этюдов, он пытался отыскать те признаки, по которым мог бы определить, что и у него есть этот дар, — и не находил, — в его душе, не исполненной волнений высшего порядка, царили лишь обидно заурядные эмоции и чувства. А для подлинного актерства, по его мнению, этого было мало, необходимо была та самая искра, в свете которой ремесленника можно отличить от гения.

Но очень скоро он поменял свою точку зрения. Он испытывал все больший азарт к тому, чем они занимались с Витте. Они учились работать над собой, изучали основные навыки актерской техники. Время шло, их этюды становились все более сложными, и постепенно он втянулся в тяжелый процесс учебы, находя удовольствие в том, чтобы, доведя до успешного конца тот или иной особенно сложный пассаж, получить от Иннокентия Семеновича вместо язвительных насмешек скупое одобрение. Налет спеси, заработанный им благодаря драмкружку Лидии, очень быстро слетел с него, и теперь он трудолюбиво осваивал премудрости актерского мастерства, вспоминая свои школьные спектакли с легким стыдом. Новые успехи давались ему напряженной работой — нередко они продолжали репетировать свои этюды глубоко за полночь, чтобы довести их до ума к следующему дню.

Поначалу он с грустью вспоминал о Любочке и даже пару раз подумывал о том, чтобы позвонить ей, но дурацкая гордость не позволила решиться на этот шаг. Потом от своих бывших одноклассников он узнал, что она встречается с их общим знакомым — малоинтересным тихим парнем, и на следующий год собирается поступать вместе с ним на кафедру режиссуры театрализованных форм досуга в Университет культуры, где сито, через которое просеивали абитуриентов, было гораздо крупнее, чем на Моховой. Новость о любочкином романе не сильно задела его. Сидя на занятиях рядом со своей однокурсницей — рыжеволосой, веснушчатой Аллой, он замечал, что в ее присутствии испытывает трепет, так похожий на тот, который был у него с Любочкой.