Следующий тур пролетел так же быстро. Его попросили спеть еще что-нибудь, на этот раз — из современного репертуара, и он затянул почему-то песню Валерия Леонтьева, проклиная себя, что не подготовил никакого произведения про запас. На последнем этапе экзамена он прополз перед столом комиссии на коленях, изображая щенка, и пару раз тявкнул для достоверности создаваемого им образа. Неожиданно старичок Витте потребовал — «оскальтесь», что он и проделал.

— А теперь оскальтесь от страха, — скомандовал Витте.

Он еще шире растянул губы, представляя, как глупо он сейчас выглядит.

Он прошел все отборочные туры. Впереди остались лишь нестрашные экзамены по русскому и английскому. Придя домой, он, наспех обнявшись с мамой, позвонил своей возлюбленной, чтобы подбодрить ее, и, несмотря на состояние аффекта, в котором находился до сих пор, не мог не обратить внимание на то, что в отношении к нему Любочки произошла серьезная перемена. Его подруга разговаривала с ним холодным шипящим голосом. Казалось, ее обида по отношению к отборочной комиссии незамедлительно распространилась и на него, ставшего в ее глазах главным виновником ее унижения. А он и сам пребывал в растерянности, как будто заскочил, не разобравшись, на полном ходу не в тот поезд. Теперь неожиданно для самого себя он оказался лицом к лицу перед перспективой навсегда принять профессию, о которой всерьез до сих пор даже и не помышлял — да к тому же еще и поссориться с Любочкой. Суетливая радость, на время поселившаяся у него в душе после сдачи экзамена, утихла, уступив место следующей мысли — а хочет ли он учиться актерскому мастерству без Любочки? Разумеется, его подруга может попробовать поступить в академию на следующий год, но где гарантии, что ее зачислят к учебе?

Вскоре он благополучно сдал все письменные экзамены. А его пассия, между тем, продолжала рвать и метать, как будто он подложил ей свинью. Как же — лоботряса Лефортова допустили к учебе, а ею, которой прочили сцену буквально с пеленок, пренебрегли! Он пытался объяснить ей, что чувствует себя обманутым не меньше, чем она, но Любочка, все более укрепляясь в своей обиде, отвергала одну за другой его попытки к ней подступиться. Советы «подождать годик, и поступать на следующий» вызывали у нее бурю агрессии. Когда он ей звонил, Любочка разговаривала с ним зло, а о поцелуях с нею теперь не могло быть и речи. Он увещевал ее, уверял, что без нее сцена ему не нужна, но она лишь многозначительно хмыкала в ответ. В конце концов, она пошла на решительный шаг — потребовала, чтобы он отказался от учебы на этот год и поступал с ней на следующий — «во имя их любви», как она заявила. При этом она намекнула ему, что в случае, если он позволит академии встать между ними, она незамедлительно найдет ему замену. И он, еще довольно равнодушный к перспективе попасть на сцену, внял Любочкиным угрозам и пообещал ей, что отзовет свои документы.

Наконец-то, она вырвала у него те слова, которые ей хотелось услышать. В тот день он в полной мере оценил, какие дивиденды можно получить, если согласишься с женщиной. Услышав, что ради нее Лефортов готов бросить академию, Любочка мгновенно сменила гнев на милость и в тот же день подарила ему, пришедшему к ней мириться, самое дорогое, что есть у каждой девушки. В тот день ее матери не было дома, и они спонтанно и суетливо отдались друг другу на любочкином голубом покрывале, что вызвало у него скорее недоумение, чем радость.

Как так получилось, что потом он все-таки не ушел из академии, он уже не помнит. После этого знаменательного для обоих события Любочка уехала аж на два месяца к бабушке в Феодосию набираться сил после своего провала. Они созванивались практически каждый день. Он, помнится, поначалу говорил ей, что завтра же дойдет до деканата и объяснит, что учиться на Моховой не намерен.