Пора было ехать на съемки. Он вышел из дома, и по дороге к автостоянке стал оглядываться по сторонам, как будто Марина могла стоять во дворе, как ни в чем не бывало. По дороге в павильон на него то и дело накатывали приступы непонятной душной дурноты, от которых спирало дыхание. Одна из самых отвратительных разновидностей страха — страх неопределенности. Несмотря на то, что в машине работал кондиционер, он покрывался испариной. На съемках волнение, с которым он, как ни старался, не мог совладать, мешало ему сосредоточиться.

— Что-то у вас лицо бледное, — спросила его заботливо гримерша. — Вы не заболели?

В соответствии с законом подлости, они снимали сцену, созвучную сегодняшнему инциденту — ту, где его героя, недотепу-учителя, постоянно попадающего впросак, по недоразумению начинает подозревать в измене жена. Печальное различие заключалось лишь в том, что в его случае измена не была недоразумением … Он старался выкинуть все из головы и полностью сконцентрироваться на игре, а в перерывах хватался за телефон. Но Марина на звонки не отвечала. И Кира, как будто сговорившись с ней, тоже не брала трубку.

— Да что сегодня с тобой такое? — отвел его, наконец, в сторонку Гришин, и пристально уставился на него черными смородинами глаз. — Плохо тебе, что ли?

— Нет-нет, — пробормотал он, — просто дома … небольшая заморочка.

На мгновение он заколебался — не сказать ли Гришину правду, но памятуя о том, что Миша негативно относится к его роману с Кирой, решил промолчать. Гришин нередко метал в него перуны критики, пророча скорую расправу от руки Марины, если он не будет вести себя осторожнее — не хотелось давать ему лишний повод позлорадствовать. Миша и без того нагло совал нос в его личную жизнь, шутя, что он, подобно тренеру, должен знать все о своих артистах. Иногда он даже острил, что хотел бы запретить актерам накануне особенно сложных съемок проводить ночь с женами и любовницами, чтобы они не сжигали свой творческий потенциал понапрасну. Себя, впрочем, в том, что касалось противоположного пола, Гришин совершенно не щадил.

Похоже, Гришин не удовлетворился его маловразумительным ответом, но по какой-то причине решил оставить его в покое. Когда он вернулся домой, там по-прежнему было тихо и пусто. Сидя на кухне с сигаретой в руке, он думал, что ему следует что-то предпринять, когда зазвонил телефон. Вздрогнув от неожиданности, он схватил трубку.

— Игорь Сергеевич, — задребезжал на другом конце линии голосок его соседки, бабы Нины — старушонки, которая своим неутолимым любопытством отравляла жизнь всему подъезду; она всегда знала, кто и во сколько вернулся домой и что он при этом нес в руках. — Это, конечно, не мое дело, но я пью чай с печеньем, и смотрю в окно, и там сейчас сидит девушка на детской площадке… Это, случайно, не Мариночка? Повторяю — это не мое дело, но я, знаете ли, в это время года люблю сидеть у окна…

Не дослушав ее, он в два прыжка добрался до окна и выглянул в него. Под усыпанным белыми кляксами масляной краски грибком-мухомором прямо на песке сидела Марина. Даже со спины было понятно, что она в стельку пьяна. В ее позе было что-то трагичное, навевавшее на мысль об античных скульптурах.