— Давай, я все-таки приеду к тебе?

— Не стоит. Мне нужно отдохнуть…

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Ну, тогда до завтра.

— До завтра.

Он прикинул — не следует ли ему лечь на диване, но потом, рассудив, что тем самым он распишется в своей вине, передумал, и улегся рядом с Мариной. Она ответила на скрип кровати невнятным жалобным причитанием, — видимо, во сне продолжала укорять его. Еще утром она вставала с этой постели счастливой женой, любящей своего мужа, а вечером легла в нее, раненая изменой. За день она пережила небольшую, но чрезвычайно неприятную главу своего бытия, к которой не была готова. Какое-то время он прислушивался к ее бормотанию, но вскоре сон сморил и его…

Утром воспоминание о вчерашнем инциденте вошло в него вместе с первым вздохом пробуждения. Открыв глаза, он увидел распахнутую дверь шкафа, с перекинутыми через нее блузками и брюками. Из-под дверцы были видны босые Маринины ноги. Ноги деловито и нетерпеливо переступали на месте, одна постукивала пяткой в пол, пытаясь поторопить какие-то важные события. Вскоре Марина появилась из-за шкафа, и выражение ее лица не оставляло сомнений — она собирала вещи. Раздраженная, суетливая, как белка, эвакуирующая свои припасы из дупла, она выгребала одежду из шкафа, скидывая ее в сумку. Он созерцал ее сборы, не подавая признаков жизни, до тех пор, пока она не пересеклась с ним взглядом.

— Что здесь происходит? — поинтересовался он строго.

— Здесь происходит то, что я упаковываю свои вещи. Не хочу жить с человеком, который меня предал. Я еду к маме.

— Ну-ну, — хмыкнул он. — Если у тебя совсем крыша поехала, то, конечно, езжай. Но я все-таки хотел бы узнать, какая муха тебя укусила.

Она продефилировала мимо, придерживая подбородком стопку своих тряпок, и не удостоила его ответом.

— Перестань устраивать балаган, — прикрикнул он на нее.

— Хорошо, дорогой, — в разговоре с ним она теперь придерживалась снисходительного тона.

— Что это ты болтала вчера о том, что ты мне изменила? — поинтересовался он.

— Ну почему же — болтала? — оторвалась она от своих вещей. — Не все же тебе одному изменять. Я вот тоже решила этим заняться. Оказалось — это очень познавательно.

— Ты просто говоришь так, чтобы заставить меня ревновать.

— Да неужели?

— Именно так. И зачем ты напала на Киру? Ты понимаешь, что она имеет теперь право подать на тебя в суд? Ты совсем уже сошла с ума? Тебя, может быть, стоит показать врачу?

— Ну конечно, — я сошла с ума и все ее сообщения о том, как вы проводите время в кровати, мне привиделись. Твоей суке еще мало досталось. Заявила мне: «Не могла бы ты подойти ко мне со своими истериками попозже? А то у меня покупатель». Я ее действительно в тот момент убить хотела.

— Значит, так, — отрезал он. — Все, что ты навыдумывала — это плод твоего больного воображения и ничего больше. Сейчас ты положишь вещи обратно, потом успокоишься и начнешь вести себя нормально. И извинишься перед Кирой.

— Я должна извиниться перед Кирой? — она почти задохнулась. — Я — должна — извиниться — перед — Кирой?

Ее подбородок задрожал, и на миг ему показалось, что она сейчас примется плакать. Но она взяла себя в руки и задумчиво, почти отстраненно, продолжила:

— Какой же ты все-таки подонок. Трус и подонок. Ты и сейчас врешь мне в лицо и отрицаешь очевидное. Вы смеялись надо мной с самого начала, так ведь? А я еще сама приглашала ее в гости и рассказывала ей, как сильно тебя люблю.