Теперь, после ухода от него жены, история его взаимоотношений с Кирой явилась ему в гораздо менее романтичном свете. Не зная еще толком, что он ей скажет, он позвонил ей, но Кира не подошла к телефону, — вероятно, решила отомстить ему за вчерашнее. Он открыл коньяк, подаренный Мариной, и принялся пить, время от времени набирая Кирин номер — каждый раз безрезультатно. Гостям, приглашенным к ним на празднование дня свадьбы, он сказал, извинившись, что Марина приболела, и потому вечеринка переносится на неопределенное время.

День первой годовщины своей семейной жизни он провел в мрачном ничегонеделании, в одиночестве осушил всю бутылку коньяка, подаренную ему женой, — торопливо наливал себе рюмку за рюмкой, желая поскорее приблизить опьянение. В какой-то момент вместо опьянения он почувствовал лишь дурноту из-за того, что пил натощак, но воспринял ее с каким-то мрачным удовлетворением — боль в голове немного нейтрализовала мерзость, разлившуюся у него в душе. Он напился до такого состояния, при котором сама суть его тревог стала представляться ему расплывчатой. Если бы сейчас в комнату вошла Кира или Марина или даже обе сразу, он, пожалуй, не испытал бы никаких эмоций. Лежа на диване, он следил за тем, как в углах комнаты копятся сумерки. На улице истошно вопил на высокой ноте чей-то младенец. Шкаф, раскрыв свою створчатую пасть, глумливо смеялся над ним, и он швырнул в него пустой бутылкой. Полюбовавшись, как красиво переливаются осколки зеленого стекла в последних лучах закатного солнца, он уснул…

Утром, очнувшись от телефонного звонка, он долго шарил вокруг себя в поисках мобильника и не сразу признал в комбинации прыгающих перед глазами цифр Кирин номер.

— Игорь, мне очень плохо, — взяла она с места в карьер.

— Что с тобой? Где ты была вчера целый день? Почему не подходишь к телефону? — просипел он в трубку.

— Я в больнице.

— У тебя осложнения? Ты же говорила, что у тебя ничего серьезного. Почему ты мне не сообщила? С головой ведь не шутят… — загорячился он.

— Игорь, с моей головой ничего страшного. У меня ночью был выкидыш.

Мертвый, съежившийся птенчик снова на мгновение возник перед ним, после чего в воздухе заплясали звенящие черные точки. Первое, что он испытал после этих ее слов — ужас; на смену ему пришло чувство постыдного облегчения. Он никогда не думал о том, что его Кира может забеременеть. При мысли о том, что ребенок мог остаться в живых, его буквально затрясло.

— В какой больнице ты находишься? Я к тебе приеду.

В клинике, адрес которой она назвала ему, он обнаружил ее, ставшую вдруг маленькой и пришибленной, на диванчике; на ней было платье, которое ей совершенно не шло. Вдоль виска, над щекой, куда он так любил прижиматься губами, тянулась свежая ссадина, с поперечными шпалами стежков. Он целовал ее ладонь, зарываясь лицом в ее красноватую, пахнущую теперь чем-то незнакомым мякоть.

— Не расстраивайтесь вы так, — успокаивала его какая-то докторша с большими жалостливыми глазами и бородавкой на носу. — Выкидыши при первой беременности — не такая уж и редкость. Мало ли что бывает. Девчонка она молодая, здоровая, нарожает вам еще кучу детишек.

У нее дома, куда он ее отвез, Кира, отбросив вдруг всю свою независимость и беспечность, рыдала в полный голос, и, тряся его за фалды пиджака, умоляла его не бросать ее.