За пять месяцев, проведенных в больнице, он в полной мере понял, насколько зыбок становится успех, стоит ему только перестать подкрепляться ежедневной работой. Незадолго до аварии, кроме Гришина, он успешно прошел пробы еще у двух режиссеров — у молодого, но уже популярного Максима Чабанова на роль следователя в боевике «Кобра» и у заслуженного Владислава Столмацкого на роль учителя-простофили в романтической комедии «Это снова я». Ему светили два заманчивых контракта. С ревностью, которую так и не смог в себе погасить, он узнал, что съемки обоих фильмов состоятся без него. Несмотря на то, что такой вариант развития событий в сложившейся ситуации был неминуем, он отреагировал на подмены своих ролей болью. Пусть и не такой, какую доставляли ему операции, но все же.

Не станется ли и с Гришина найти ему замену для «Боя у Ярышмарды»? Да, Миша говорил, что отложит ради него съемки, но не были ли его слова лишь актом милосердия и хватит ли у него терпения ждать еще несколько месяцев? Ведь у Гришина финансовые обязательства перед спонсорами, а лечение будет продолжаться еще неопределенное время. К тому же после своего первого визита Гришин так ни разу и не появился в больнице и никак не прояснил ситуацию с фильмом. Миша все обещал, что навестит его, но пока так и не сделал этого. Он хоть и скучал по Гришину, но относился к его манкированию философски. Надо было знать режиссера, на шкале ценностей которого слово стояло далеко после дела. Не в духе Миши было бы сидеть у постели больного друга и утешать его никому не нужными словами. Гришин был весь — действие, стремление. Но неопределенность, окружавшая «Бой…» все же заставляла волноваться. Что бы стоило Гришину прояснить ситуацию — так нет же, как всегда — ни слова, ни намека на то, что он готовит.

И вообще, следовало признать — знакомые навещали его очень редко. Черемушкин, например, появился у него тоже всего один раз. Он не обижался на приятелей. В том, что здоровые, веселые и крайне занятые люди должны проводить свое время, общаясь с больным, действительно, было что-то неправильное. Его приятели просто жили в напряженном актерском графике, в котором ему теперь не было места.

Но нервозность нарастала в нем день ото дня. Он должен был вернуться в строй во что бы то ни стало. Он не удовлетворился неопределенным прогнозом Якова Карловича относительно своего выздоровления, и с тех пор, как увидел себя в зеркале, стал еще чаще терзать врачей расспросами о том, каковы его шансы на возвращение былого облика к апрелю. Это стало навязчивой идеей. Ему казалось, что операции не приносят ощутимого эффекта. По его мнению, он поправлялся слишком медленно, и Яков Карлович, как ни старался, не мог убедить его в обратном. Осторожность доктора в комментариях выводила из себя, вызывала желание подхлестнуть время, которое, казалось, без его понуканий каждую минуту норовило остановиться.

Совершая осмотр, Яков Карлович иногда по целым неделям не говорил ничего утешительного, и, кивая головой своей ассистентке, упитанной хохотушке Ирине Львовне, ограничивался лишь кратким: «продолжаем лечение». Это «продолжаем лечение» означало еще одну операцию и изощренные пыточные процедуры. Но в тот момент, когда он уже был на грани отчаяния, доктор неожиданно смягчился. Шутливо заявив, что позиция пациента, сомневающегося во врачах и всеми силами старающегося приблизить свое выздоровление, требует поощрения, он одарил его по-царски — его перевели из интенсивной терапии в отдельную палату. Палата была одноместной, — за право занять ее пришлось раскошелиться — и после реанимации и интенсивки показалась очень уютной.