— Хорошо, я поговорю с ней, — ответил он.

Новость не произвела на него впечатления. Марина всегда была подвержена зависимости от собственной внешности. Стоило только появиться в продаже очередной косметической новинке, как она сразу же убеждала себя, что ей необходимо ею воспользоваться. Ботокс она, например, колола себе уже несколько раз. Ему все эти ее ухищрения были глубоко безразличны.

— Но суть вопроса не в этом, — строго посмотрел на него Яков Карлович. — Я хоть и не пластический хирург, но нос Марины Сергеевны я по ее настоятельной просьбе осмотрел на предмет этой операции — и понял, что у нее есть серьезные проблемы. У вашей супруги совершенно истончены носовые перегородки и сожжена слизистая. Это, повторю, не мое дело, но мне кажется, что она употребляет всем известные препараты путем вдыхания и, судя по состоянию носовых полостей, зашла в этом деле очень далеко. Наркотики — не моя компетенция, но, извините, даже я не мог не обратить на это внимания.

— Для меня это не новость.

— Вы хотите сказать, что обо всем знаете?

— Ну да.

— Простите, а ваша жена проходит какое-нибудь лечение? — Яков Карлович был озадачен.

— Нет.

— А вы пробовали разговаривать с ней на эту тему?

— Пытался. Но нельзя заставить человека лечиться, если он сам этого не хочет.

— Мне странно это слышать. Уговорить Марину Сергеевну лечиться представляется уже, как мне кажется, остро необходимым. Я больше ничего не буду вам говорить. Думайте сами. — Забрав смотровой журнал, Яков Карлович удалился.

После ухода доктора он заходил по палате. Плевать ему на Маринин нос. Вопрос с операцией, хоть и продвигается черепашьим шагом, все равно сдвинулся с мертвой точки. Будто массивная, неподъемная дверь его темницы приоткрылась, и вот уже в образовавшуюся щель ворвался уличный ветер, и взметает, кружит вязкую дремоту, осевшую по углам. Он чувствовал легкий озноб, верный спутник волнения. Мозг, как будто очнувшись ото сна, лихорадочно заработал. Два-три месяца? Хорошо, он будет паинькой.

Когда Ирина Львовна сняла с него бинты — сняла навсегда — он сперва чувствовал себя голо и беззащитно, как улитка, покинувшая свой панцирь. Пошел в туалет и стал придирчиво изучать свое лицо в зеркале — всматривался в себя долго, до одури, пока из темной зыби не глянул на него чужой, искаженный болью, казалось, нечеловеческий лик. Улучшения, произошедшие с его лицом, через призму его нетерпения показались ему ничтожными, но следовало согласиться с Яковом Карловичем — пересаженная кожа во многом улучшила ситуацию. Теперь его лицо не было страшно — оно, скорее, было неприятно. На смену корке из струпьев пришла, пусть и увечная, но живая человеческая плоть. Щеки, хоть и казались теперь скроенными впопыхах из подручных кусочков неумехой-скорняком, лоснились здоровым глянцем. Нос, укрывший свои увечья под новой кожей, нерешительно глядел в зеркало разными теперь дырочками ноздрей. Новая кожа повсеместно имела красноватый, «мясной» оттенок, который заметно сгущался на щеках, что вкупе с голыми веками и отсутствием бровей придавало ему вид какого-то чрезмерно румяного ваньки-дурачка. Пытаясь представить, как будет выглядеть после операции, он вглядывался в эту непроницаемую маску и не находил ответа. Нужно будет заставить докторов сделать все возможное. Он сам видел рекламные проспекты клиник пластической хирургии, где с глянцевых страниц торжествовали победу над Создателем смастеренные хирургами греческие носы, пухлые, как вишни губы, волевые подбородки с глубокими каньонами ямочек — ликовала совершенная, рожденная скальпелем плоть.