Он остался у нее на эту ночь и на несколько следующих, чувствуя себя при этом так, как будто попал в какую-то незримую, но прочную западню. Кира боялась остаться без него и мгновение, и в какой части комнаты он бы ни находился, везде он ощущал на себе ее затравленный взгляд. Уход на работу превратился для него в суровое испытание, и если он задерживался хоть на минуту, Кира принималась звонить ему в отчаянии, боясь, что сегодня он может к ней не вернуться. Спала она теперь очень чутко — стоило ему проснуться, сразу же вскакивала, испуганно озираясь по сторонам. Он подолгу убаюкивал ее, пока она, успокоившись, наконец, не засыпала в его объятиях. Тихие судороги сухих всхлипываний время от времени сотрясали ее похудевшее за эти дни тело.

Через неделю такой жизни он, почувствовав, что и сам становится нервным и раздражительным, начал предпринимать попытки к тому, чтобы избавиться от ее контроля. Он попытался ласково, но решительно ослабить тиски, в которые взяла его, — но Кира и слушать ничего не хотела. Смекнув, к чему клонит ее любовник, она повисла на нем мертвой хваткой и грозилась, что что-нибудь сделает с собой, если он вздумает уйти. Перемежая рыдания проклятиями, она просила его не бросать ее. И он, испугавшись ее драматического напора, остался у нее еще на один день. В ту ночь она льнула к нему особенно яростно, как будто чувствовала, что совсем скоро потеряет его. Действительно, на следующий день, он, испытывая непреодолимое отвращение перед перспективой выслушивать ее непрекращающиеся упреки и осушать ее, казалось, не иссякающие слезы, отправился ночевать не к ней, а к себе домой, заявив ей довольно жестко, что он устал, и что сегодня ему необходимо побыть одному.

Дома, где было непривычно тихо, и где за дни его отсутствия все покрылось тончайшим седоватым флером пыли, он почувствовал себя в относительной безопасности. Впервые за несколько последних дней он хорошо выспался — без жены и любовницы, и наутро чувствовал себя лучше, как будто болезнь, долго балансировавшая на грани кризиса, дрогнув, наконец, пошла на спад. Невидимые оковы, которые он ощущал на себе в последнее время, ослабли. Вечером он нашел на автоответчике сообщение от Марины: «Привет. Оплати, пожалуйста, коммунальные платежи». Послание было зачитано прохладным индифферентным голосом. Расценив то, что Марина вернулась мыслями к их совместному быту, как попытку прощупать ею почву для примирения, он, не предупредив ее, на следующий же день выехал к ней в Пензу.

Сойдя на перрон в ее родном городе и вдохнув ноздрями непривычный, какой-то парной воздух, он, проехавшись на такси, уже через полчаса звонил в дверь ее квартиры. Ему открыла ее мать, которая, увидев его, ойкнула и потянулась к бочонкам бигуди у себя на голове. Из-за ее спины таращилась бледненькая ненакрашенная Марина в таких же бигуди. На лицах обеих читалась растерянность — они не ждали его так быстро… Его впустили безо всяких экивоков, и в этот день он без особого труда постиг тот путь, который обычно проходит провинившийся мужчина, желающий вернуть свою жену. Ее прощение далось ему не слишком тяжело — Марина за дни разлуки с ним, видимо, скостила изрядную часть его вины и приняла его извинения довольно быстро.