— Ты, действительно, дура! — взорвался он. — Тебе все это примерещилось, слышишь ты меня?

Какая-то часть его сознания взывала к ней о прощении, требовала, чтобы он выбрался из кровати и, упав перед ней на колени, просил ее остаться. Но злая гордость, громогласно отвергавшая все доводы жалости, не позволяла ему проявлять сострадание. Он причинял Марине боль, одновременно находя в этом удовольствие и страдая от собственной жестокости. Как через злую линзу, один взгляд через которую заставляет видеть во всем лишь уродливую сторону, он беспристрастно смотрел на Марину, сейчас некрасивую и увядшую, отмечая с неуместной доскональностью и воспаленные глаза, и россыпь бледно-красных точек, покрывших ее лоб, — признаки недавних слез. Гордость на мгновение заколебалась, и вот мысленно он уже сжимал Марину в объятиях, повторяя как заклинание «прости, прости»; вот она, дрогнув под его напором, заплакала, припав к нему на грудь уже другими, очищающими, светлыми слезами. Ничего этого не произошло. Вместо этого он сказал:

— Я вижу, ты все уже для себя решила. Умолять тебя и оправдываться я не буду — хочешь уйти — катись на все четыре стороны. Но возвращаться потом не думай, дура набитая. Поживешь в Пензе со своими родственничками-алкашами — запоешь по-другому.

Гордость позволила ему спокойно наблюдать за тем, как Марина стряхивает со стола в сумку какие-то флаконы, как, слепо тыча назад руками, надевает легкую куртку и дергает молнию, будто отрезая путь назад. Она ушла из дома, волоча за собой сумку на колесах, не дождавшись, пока полностью высохнут волосы, которые она вымыла — длинные слипшиеся пряди ходили злым маятником по спине.

— Кстати, поздравляю тебя с нашей первой годовщиной, — язвительно сказала она на прощание и швырнула к нему на постель черную картонную коробку: — Вот тебе подарочек!

После ее ухода ему стало немного не по себе — дав ей сжечь все мосты, он обрек себя на зловещую неопределенность. Гордость, отликовав свою мрачную победу, отступила в тень, и на ее место пришла растерянность. Столь решительный и быстрый поворот событий не входил в его планы. То, что его жена все равно к нему вернется, разумеется, представлялось ему непреложной истиной, но следовало считаться и с тем, что ее внезапный уход выбил его из привычной колеи.

Он разорвал обертку на оставленной Мариной коробке. В черном картонном футляре лежала бутылка его любимого коньяка, к бокам которой с обеих сторон льнули два пузатых бокала. Кроме них в коробке нашлась открытка, на которой Марининым детским почерком было написано: «Любимый! Целый год вместе с тобой — это ни с чем не выразимое счастье. Пусть оно продлиться вечно». Он отметил механически это лишнее «ни с чем». Фраза была вполне в духе Марины — его жена частенько пренебрегала чистотой языка. Вспомнив, что у них сегодня ожидались гости, он заскрежетал зубами. Он чувствовал себя гадко. Чувство, подобное этому, которому он не мог подобрать названия, он испытал в детстве, когда обнаружил, что умер вытащенный им накануне из родительского гнезда птенчик. Птенец трясогузки едва вылупился. Некрасивый, янтарно-прозрачный, как спелая виноградина, с едва наметившимися припухлостями на месте будущих крыльев, птенец был украден им с целью «поиграть» из гнезда, которое трясогузка свила под карнизом бабушкиного дома в деревне. Разлучив птенца с братьями и сестрами, он обещал себе, что будет исправно поставлять птичке самых отборных мушек и червячков, чтобы заменить ей мать. Но в водовороте детских хлопот, заполнявших его лето, птенец вскоре отошел на второй план, а вскоре и совсем позабылся. Через сутки он обнаружил его мертвым в корзинке, которая должна была заменить трясогузику отчий кров, — обмякшего, съежившегося, облепленного мухами.