Ему не хотелось пугать и без того бледную от страха Хироко.

Дети присоединились к ним, выслушали рассказ отца и заплакали – не выдержал даже Питер. Это было ужасное утро, Тами плакала навзрыд, узнав, что им не разрешили взять с собой Лесси.

– Что же с ней будет? – всхлипывала девочка. – Они убьют ее?

– Конечно, нет. – Такео погладил ее по голове, с болью ощущая, что он больше не в состоянии защитить своего младшего ребенка – как и остальную семью. Теперь было нечего надеяться на чудо, предстояла лишь скорбь. – Мы отдадим Лесси друзьям, хорошим людям, которые будут добры к ней, – попытался заверить девочку Так.

– Может, Питеру? – Тами с надеждой взглянула на него, но Питер осторожно взял ее за руку и поцеловал.

– Мне тоже вскоре придется уйти – в армию.

Вспомнив о важном, Тами обернулась к Хироко:

– А мой кукольный домик?

– Мы аккуратно упакуем его, – пообещала Хироко, – и возьмем с собой.

Но Такео покачал головой:

– Нет, не выйдет. Нам разрешено взять только то, что мы сможем унести.

– Но хотя бы куклу я могу взять? – с отчаянием спросила Тами, и на этот раз отец кивнул.

Две дочери Така плакали, выходя из комнаты, Кен вытирал глаза, но слушал отца, упрямо набычившись, пока наконец отец не обратил на него внимание, заподозрив неладное.

– В чем дело, Кен? – Это был странный вопрос, но юноша выглядел так, словно был готов взорваться в любую минуту.

– Если ты и вправду хочешь узнать, дело в этой стране.

Даже если ты родился в Японии, отец, то я – гражданин Америки. Я провел здесь всю жизнь. На следующий год меня могли призвать в армию. Я мог бы умереть за родину, но кому‑то вздумалось отправлять меня неизвестно куда – и все из‑за моих японских предков «в любом поколении». – Такой критерий использовали власти, переселяя людей, предками которых были японцы в любом поколении.

Гражданство или место рождения ничего не значило. Всю жизнь Кен отдавал салют знамени, пел вместе со сверстниками «Звездно‑полосатый флаг», был бойскаутом, ел кукурузу и яблочный пирог на Четвертое июля, а теперь вдруг стал «иностранцем» и должен был подвергнуться переселению, словно преступник или шпион. Такого с ним еще никогда не случалось. Слушая отца, Кен чувствовал, как его идеалы, убеждения и ценности обращаются в прах.

– Знаю, сынок, это несправедливо. Но так решили другие. У нас нет выбора.

– А если мы откажемся? – Кое‑кто отказался уезжать но немногие – всего десяток семей.

– Тогда мы попадем в тюрьму.

– Я предпочитаю заключение, – упрямо заявил Кен, Так покачал головой, а Рэйко заплакала еще громче: ей хватало потери дома, и потерю детей она бы не пережила.

– Этого мы не можем допустить, Кен. Мы хотим, чтобы ты отправился с нами.

" – Они увезут нас всех вместе, Так? – испуганно спросила Рэйко, когда Кен выбежал прочь из кухни. Он торопился поговорить с Пегги. То же самое предстояло пережить ее семье, как и всем японцем. Никто не мог понять друг друга лучше, чем товарищи по несчастью.

Так взглянул на жену, не в силах солгать ей – он никогда не обманывал ее и не хотел обманывать сейчас. Не стоило давать обещания, которые он не мог выполнить.

– В этом я еще не уверен – слухов слишком много. Возможно, меня, как подданного Японии, отправят в другое место, но об этом я могу лишь догадываться. Никто мне ничего не объяснил. И потом, нам всем дали один и тот же номер.

Но позднее, когда Питер и Хироко вышли, Рэйко вновь спросила мужа:

– А что будет с Хироко?

– Об этом мне тоже ничего не известно.