Лопатин только молча повел своими широченными плечами. Толмасов догадывался, что принятым решением гэбэшник недоволен, но оспорить его не посмеет. Чего у него было не отнять, так это дисциплины. Лопатин повиновался командиру беспрекословно, с армейской аккуратностью.

«Да будь ты хоть трижды недоволен», – подумал полковник, выходя из палатки на поиски Фралька. Искать того долго ему не пришлось.

Выслушивая объяснения человека, старший из старших медленно, но неуклонно желтел. Толмасов знал, что аборигены желтеют только тогда, когда ссорятся между собой, но никогда не позволяют себе этого в общении с пришельцами. Если даже хитрый и дипломатичный Фральк не мог скрыть сейчас своей ярости, значит, дело принимало дурной оборот.

– Твои хозяева владения не понимают, что нам нужны автоматы, – сказал старший из старших. – Твои хозяева владения далеко. Ты – здесь. Продай нам автомат, и успех, которого мы добьемся с его помощью, проплывет над приказами твоих хозяев подобно льду по воде.

– Извини, – Толмасов развел руками. – Хотя мои хозяева владения и далеко, я не могу не подчиняться им, так же как ты не можешь не подчиняться Хогрэму.

– Не можешь? – переспросил Фральк, ужасно похожий сейчас на огромный банан, правда снабженный множеством не свойственных тропическому фрукту отростков. – Я думаю, вернее сказать, не хочешь…

«Бойся банана, когда он свиреп», – ни с того ни с сего подумал Толмасов и мотнул головой – надо поменьше общаться с Руставели и слушать его дурацкие шуточки.

Этот чертов Фральк его все‑таки раскусил. Толмасову не хотелось лгать минервитянину, но пришлось.

– Что сделает с тобой Хогрэм, если узнает, что ты ослушался и не выполнил его волю? То‑то. А мои хозяева владения накажут меня за неповиновение, когда я вернусь домой.

– Это твое последнее слово? – спросил старший из старших.

– Сожалею, но да.

– Тебе придется сожалеть еще больше. – Будь Фральк человеком, он развернулся бы на каблуках и потопал бы прочь. Старший из старших человеком не был, но, уходя, отвернул от Толмасова все свои глазные стебли, что тоже смотрелось не слабо.

Полковник рассеянно гулял по окрестностям города Хогрэма, пока не забрел на одну из многочисленных торговых площадок. Если бы он закрыл глаза и просто вслушался бы в многоголосый шум вокруг, то без труда смог бы представить себя стоящим посреди смоленского колхозного рынка, где приезжие селянки и городские домохозяйки вовсю торгуются из‑за картошки, моркови, яблок… Тонкие голоса аборигенов лишь усиливали сходство.

Двое самцов возникли у Толмасова по бокам и мягко оттеснили его в сторону. Один держал в руке копье, другой – топор советского производства.

– Пожалуйста, возвращайся в свой дом из ткани, человек, – сказал самец с копьем. Слово «пожалуйста» звучало в этом приказе явно лишним.

– Почему? – спросил Толмасов, но осекся, больше чем уверенный, что оба воина были в русском явно «не бум‑бум», а потому добавил на минервитянском: – Много раз я, человеки, подобные мне, приходить сюда. Мы не делать вреда, не беспокоить самцы Хогрэма. Почему я не смотреть сейчас?

– Потому что Фральк приказал, от имени Хогрэма, – ответил самец, выставляя вперед копье. – Немедленно возвращайся в свой дом из ткани.

– Я уходить, – согласился полковник. Вот тебе и банан! Банан не банан, а фрукт еще тот. Времени зря не теряет. Хоть и по‑мелкому, но мстит.

Вернувшись в лагерь экспедиции, он обнаружил, что мстить старший из старших умел не только по‑мелкому. Штук девять минервитян уже окружили оранжевый пузырь палатки.