– Я уже сказал: до тех пор, пока не начнете вести себя так, как нужно нам. А как долго – зависит от вас.

– Не можем сделать то, что вы хотеть.

– Тогда вы останетесь здесь надолго, – последовал безапелляционный ответ.

– Нам не хватит провианта и на неделю, – сказал Лопатин по‑русски.

– Похоже, им наплевать, – ответил Толмасов.

– Немедленно войдите в дом, – повторил минервитянин, не желая слушать непонятную ему болтовню человеков. По его жесту стражники вскинули копья. Толмасову и Лопатину пришлось повиноваться.

Сидевшие в палатке Катя и Руставели слышали все, что происходило снаружи. При виде вошедшего первым Лопатина биолог подскочил и церемонно поклонился.

– Добро пожаловать в ГУЛАГ, Олег Борисович.

– Ну ты меня достал, грузинская… – гэбэшник осекся, как только в палатку вошел Толмасов.

– Прекратите вы оба! – рявкнул полковник. – Я не жду от вас взаимной приязни, но уважения друг к другу требую, хотя бы внешнего. До вас что, ни хрена не дошло, что случилось?

– Дошло, – буркнул Руставели. – Прошу прощения, товарищ полковник.

Лопатин, помедлив, кивнул.

– Думаю, не так уж сложно представить, что мы просто живем в хорошей двухкомнатной квартире, где, правда, ютятся четыре поколения нашего семейства, – сказала Катя.

Мужчины рассмеялись.

– Да, – ответил Толмасов. Ему не стоило большого труда представить то, о чем сказала Катя. Почти все так жили в Смоленске после войны, когда, как уродливые поганки, вырастали из обугленной земли обожаемые Сталиным а‑ля готические дома, где за неуклюжей роскошью фасадов ютились в коммуналках люди. Полковник и в мыслях никогда не держал, что придет день, и эти воспоминания вызовут у него смех. Катя, умница, чисто по‑женски сумела разрядить напряженность момента.

– Сходство станет еще более разительным, когда засорится наш скромный химический сортир, – без тени улыбки заявил Руставели.

Толмасов не мог с ним не согласиться. Пройдет несколько дней, от силы неделя, и в палатке будет царить такая вонь, что…

– Обогревателю скоро понадобится газ, – напомнила Катя. – Да и плите тоже. Не сможем ни чайку вскипятить, ни консервантов разогреть. А как насчет воды? Где ее брать?

Толмасов поморщился. Минервитяне могут сжалиться и позволить им собрать льда или снега… А могут и отказать. Если так, то осада закончится довольно быстро.

– Послушайте, но если аборигены так уж жаждут заполучить «Калашников», то, может, дать им попробовать? – сказал Лопатин, но, не дожидаясь ответа, сам покачал головой: – Нет, не пойдет. Нравится нам это или нет, но мы живем в эпоху средств массовой информации. Несколько пуль здесь могут аукнуться несколькими бомбами там, на Земле.

– Да, Империю Зла всегда приятнее и удобнее строить втихую, так, чтобы слухи о строительстве не просачивались за ее пределы, – сказал Руставели – Грузия на собственном опыте узнала это очень хорошо, – на какое‑то мгновение в его глазах, черными углями выделявшихся на узком лице, промелькнуло такое мрачное выражение, что трое русских, сидевших в палатке, поежились. Им показалось, будто кавказец – такой же инопланетянин, как те, что окружали палатку. Только абсолютно запредельный, темный, неизученный.

Из его слов могло разгореться пламя конфликта. Может, он к этому и стремился. Но тут снаружи позвали:

– Сергей Константинович, выйди, пожалуйста. Один.

– Фральк, – прошептал Толмасов одними губами и, не видя иного выбора, откинул полог палатки и шагнул наружу.