Ворошилов снова кивнул.

– Но ведь вы не станете с кем‑либо делиться своим открытием, верно, Шота Михайлович? К чему? Это не относится к делу. Кем бы я ни был, я поступил бы точно так же, застукав вас у передатчика.

– Но почему? Вы ненавидите Лопатина… – выпалил Руставели, чувствуя, что вот‑вот тронется. С Лопатиным‑то все было ясно с самого начала – гэбэшник как гэбэшник, – но Ворошилов?..

– Лопатин – свинья, – отчеканил химик. Потом, тщательно подбирая слова, продолжил: – Но он выполняет приказы, полученные не только от полковника Толмасова, но и от всей нашей Родины. Вы не имеете права мешать ему выполнить его миссию.

– Нет? А что если его шестипалый корефан начнет палить в американцев? Юрий Иванович, миссис Левитт рисковала собой, перелетая через каньон, чтобы помочь Валере. Неужели я не могу отплатить им хотя бы тем, что предупрежу об опасности?

Ворошилов нахмурился. Выглядел он, как всегда, эдаким старательным, незлобливым тихоней. «С мотором пламенным в груди», – подумал Руставели. К сорока годам пора бы и научиться разбираться в людях. Хотя чего уж теперь…

– Лопатин и САМ, вполне вероятно, подвергнется опасности, – ответил химик. – Брэгг ушел от ответа, когда его спросили, снабжал ли он минервитян стрелковым оружием. Если бы он прямо сказал «нет», Толмасов, возможно, оставил бы Лопатина здесь. А так ему пришлось сопровождать Фралька.

– А как ты думаешь, что сказала бы Катя, если бы узнала, что ты столь доблестно прервал связь? – спросил Руставели. – Как ты считаешь? – До сего момента он никогда не задумывался о том, что у сотрудника КГБ могут быть какие‑то чувства, что гэбэшник может любить, страдать… Или, как все нормальные люди, приходить после работы домой к жене и детям и, плюхнувшись в кресло, жалобно сообщать супруге о том, какой тяжелый сегодня выдался денек.

Но Ворошилов… Может, он и ОТТУДА, но парень совсем неплохой. И – на этот счет Руставели мог заключить любое пари – действительно любит Катю Захарову. Очень любит.

– Не знаю, – ответил химик после долгого молчания. Он был явно расстроен. Затем кивнул на умолкший передатчик – В любом случае, говорить об этом сейчас слишком поздно.

Ворошилов круто развернулся и ушел в лабораторию, к своим пробиркам, анализам… » И к магнитофону с секретным переключателем», – про себя добавил Руставели.

– Дерьмо! – громко сказал грузин и что есть силы треснул по спинке кресла, но боли не ощутил: оно было обито поролоном. – Дерьмо!

* * *

Стук, стук, стук. Фрэнк опустился на колени, так, чтобы можно было работать геологическим молотком с большей точностью и аккуратностью. На такой мелкозернистый конгломерат он наткнулся впервые и собирал образцы с особым старанием.

Колени мерзли даже в утепленных штанах. Фрэнк вздохнул. Как же его задрал этот чертов холод! Уроженец Лос‑Анджелеса, проживший там тридцать пять лет, он не имел опыта жизни в холодильнике. А когда на отборочной комиссии его спросили об отношении к морозному климату, Фрэнк, честными глазами глядя в лицо пожилому профессору, соврал, что на холод ему плевать. Профессора ответ удовлетворил.

Пэт тоже была родом из Калифорнии, но к минервитянской холодрыге относилась вполне нормально. По крайней мере, Фрэнку так казалось. Последнее время он частенько задавался вопросом, насколько вообще Пэт свойственна скрытность. Занимаясь с женой сексом, он иногда испытывал странные, не самые приятные ощущения, какую‑то неуверенность, что ли… И это после стольких лет совместной жизни! Ладно, все как‑нибудь перетрясется.

Краем глаза Фрэнк уловил какое‑то движение и поднял голову.