– Вольно. В виде исключения я принял телеграмму от вашего отца. Куда ж я ее дел? – Генерал порылся в бумагах на заваленном письменном столе. – А, вот она: «Роды прошли хорошо, мать и дитя здоровы. Но с Мари есть сложности. Срочно позвони. Янсен». Если хотите позвонить отцу по моему телефону, я выйду. Передавайте привет Янсену, он был моим крестником в Сен-Сире.

В поезде на Париж Даниэль прокручивал в голове телефонный разговор с отцом и то изумление, даже ужас, который охватил его, когда он узнал, что Мари решила назвать сына Тома, Ты представляешь? Как могла ей в голову прийти такая дикая мысль? Мадлен, а она гораздо терпеливее меня, объясняла ей, что это неправильно, это вызовет путаницу, но ты прав, Мари упряма как ослица. Когда я сказал, что оба родителя должны быть согласны, она ответила, что все решено, а если мне не нравится, ничего не поделаешь, она все равно назовет сына Тома, и это хорошо, что бы я ни говорил, ведь так будет жива память о его покойном дяде.

От вокзала Монпарнас Даниэль дошел пешком до роддома Боделока, где двадцать три года назад рожала Мадлен, но Мари с утра покинула свою палату вместе с младенцем. Когда он появился на бульваре Бон-Нувель, Мари показала ему сына, спящего в белой колыбельке, Это Тома, смотри, какое чудо.

– Слушай, не нравится мне, что ты его так назвала, тяжело нам будет с этим именем, давай выберем другое.

– Поздно, Даниэль, после роддома я зашла в мэрию Четырнадцатого округа и зарегистрировала его под этим именем.

– Могла бы сначала поговорить со мной.

– Я думала, тебе будет приятно, ты любил Тома, он был твоим другом.

– Да, я любил его как брата, но теперь я буду звать сына и сразу вспоминать Тома, думать о нем – невозможно ведь постоянно жить с этим.

– Прости, но это окончательное решение.

– Я не согласен. Я просто не смогу звать его Тома. Я выберу другое имя. Жером вроде неплохо, как думаешь?

– Его зовут Тома. Ты привыкнешь.

– Никогда!

Мари также запретила сообщать своим родителям, что она благополучно разрешилась от бремени, «Я как Коломба, я не прощаю». Но Мадлен рассказала Жанне и Морису о рождении ребенка, о битве за его имя, показала фотографии, и Жанна расплакалась, Поверить не могу, что моя дочь настолько нас ненавидит, я ведь все для нее делала. Морис без конца повторял, Надо набраться терпения, она поймет, что я действовал исключительно ради Тома. Через несколько месяцев, когда Даниэль с Мари уехали на две недели в Италию, доверив сына родителям, Мадлен предупредила подругу, и та повидала внука тайком.

По мнению Янсенов, Мари все усугубляла тем, что отказывалась крестить сына, И слышать не хочу об этом религиозном бреде, если вам охота покривляться в церкви, дело ваше, а я туда ни ногой, разве что полюбоваться на фрески и витражи. Мари была не только упряма, но еще и искренна, предельно искренна. Ее можно было осуждать за жесткость и непримиримость, она и правда была не слишком сговорчива, но так проявлялась ее огромная любовь к брату-близнецу – да, она не знала меры и бывала резка, не шла на уступки, но к чему компромиссы? Мари чувствовала – и с полным основанием, – что ее не понимают, что ей приписывают дурные умыслы, потому что она не подчиняется желаниям других, но ей было плевать, это их проблема, ведь она в итоге получила все, что хотела.

* * *

Арлене было трудно привыкнуть к Лорану – это же поразительно, два дня назад дом был пуст, жизнь протекала вовне, а теперь ее ждал он, словно гость, ставший центром внимания, и смотрел своими серьезными глазами.