Долгий процесс создания сверхоружия отражал проблемы, с которыми мы сталкивались на каждом шагу, поскольку армия была решительно не способна разработать и изготовить атомную бомбу. Технология была настолько сложной, что Министерству обороны пришлось привлечь внешний институт, контролировать который оно не могло, а тот получал приказы от других гражданских – от политиков. Восемь лет я наблюдала из своего угла за битвой руководителей, скрытой за показными речами, была молчаливым свидетелем их уверток и уловок, сведения счетов, личных конфликтов, когда армия с подозрением относилась к пацифистским настроениям в КАЭ, а КАЭ опасался потерять независимость, попав под крыло военных. В конечном счете Мендес-Франс, председатель Совета министров Франции, склонился на сторону КАЭ, институт стал главным разработчиком ядерного оружия и решил в условиях строжайшей секретности создать специальное ответвление: Управление военно-прикладных исследований, сокращенно УВПИ, куда и направили нас с коллегами из форта Шатийон. Через секретные фонды и подставные фирмы был приобретен участок площадью шестьдесят гектаров в Брюйер-лё-Шатэль на юге парижского региона, где был разработан и изготовлен сердечник атомной бомбы, которая должна взорваться завтра в Реггане.

Мне не на что жаловаться. Это была незабываемая эпопея. За пять лет мы создали все почти с нуля, компенсируя нехватку инженеров работой по шестнадцать часов в день, а сталкиваясь с техническими сложностями, мы решали их с мыслью о том, что до нас в такой же тупик упирались американцы и русские, но сумели его преодолеть. В пятьдесят пятом году при создании УВПИ меня чуть не выставили из проекта, потому что персонал, работавший в Брюйере, подвергался усиленной проверке со стороны спецслужб. Я понимала, что невозможно скрыть правду об отце моего сына, тем более что Пьер помимо пацифистской деятельности стал профсоюзным делегатом во «Франс-суар». Расследование по моему досье было долгим, переговоры напряженными, но поскольку мы не были женаты и не жили вместе те несколько месяцев, пока длился наш роман, расстались из-за противоположных несовместимых убеждений, а сейчас отношения сводятся к редким телефонным переговорам по поводу посещений сына, я, хоть и с трудом, получила допуск. В мою пользу сыграло то, что нас было всего тридцать на момент создания УВПИ, и я три года как включилась в работу, а главное, наши исследования уже и так были секретными, никто из моих близких, ни мать, ни сестры, не знали, чем конкретно я занимаюсь. Сегодня нас тысяча триста, и предложи я свою кандидатуру сейчас, ее отклонили бы без колебаний.

За восемь лет я единственная из команды форта Шатийон, кто не получил повышения, в то время как все мои товарищи стали начальниками департаментов или руководителями служб. А я так и осталась инженером, глядя, как толпа новобранцев опережает меня при каждом продвижении по служебной лестнице; когда же я возмутилась, мне дали понять, что я вечно недовольная брюзга, и, поскольку профсоюзам доступ в УВПИ запрещен, искать поддержки было не у кого. Когда я согласилась ехать в Алжир, меня назначили руководителем проекта «Безопасность», но это пыль в глаза, должность бесперспективная, поэтому ее никто из коллег и не захотел, к тому же я не получила ни франка прибавки. А шеф, предлагая мне этот пост, добавил, И потом, безопасность – дело материнское, надо будет выстраивать процессы.