Мари покраснела, прикусила губу, ее глаза блеснули – это добрый знак. Морис повернул голову и увидел Даниэля, который читал книгу у него за спиной, Надо же, ты здесь, Даниэль, я тебя не заметил.

Вот так родились слухи, так эти разрозненные элементы оказались вместе. Мари и Даниэль. Главным героям и слова сказать не пришлось. Для всех это было ясно. Даниэль и Мари. Они созданы друг для друга, разве нет? Как Поль и Виржини, как Тристан и Изольда. Главные герои молчали, хотя могли бы возразить, Что еще за выдумки? Мы не согласны. Мы просто друзья детства. Но никто из них не возмутился. Мари была вне себя от счастья: отец исполнил ее заветное желание и разрешил работать в мастерской мэтра Варнье, хотя она думала, что он откажет, и потом, надо признать, Даниэль был единственным мальчиком, который тронул ее, единственным, на кого она смотрела, вздыхая.

Что думает Даниэль, никто не знал – он просто улыбался.

Очень скоро пришлось признать, что для Мари витраж не мимолетное увлечение, а страсть. Она встает ни свет ни заря, едет через весь Париж на метро, потом на автобусе, в восемь часов оказывается рядом с мэрией Сент-Уэна, где трудится до самого вечера в промерзлой мастерской с допотопной дровяной печкой, безропотно соглашаясь на самую неблагодарную работу – удалять из щелей штукатурку и аккуратно снимать мастику, очищать удушливым нашатырным спиртом места, пораженные плесенью или грибком, шпаклевать кистью или большим пальцем, патинировать свинцовые вкладки, прочищать скальпелем вынутые из оправы пластины и выполнять другую работу, столь же кропотливую, сколь и необходимую. Она справлялась со всем, не жалуясь и не жалея сил, и мэтр Варнье, строгий и придирчивый, попросил ее рассортировать стекло по оттенкам, поскольку заметил, что у нее острый глаз, – никто не разберется лучше в этом кавардаке и не составит визуальный каталог. Мари перебрала десятки коробок, содержащих не менее двух тысяч образцов стекла разных цветов и размеров, и обнаружила, что многие из них одного оттенка; ей пришлось разрезать их на одинаковые палочки, потому что цвет меняется в зависимости от площади и толщины стекла, часами сравнивать бесконечно малые различия в оттенках, раскладывать кусочки один за другим по цветовой гамме, и в конце концов она создала каталог из ста пятидесяти двух тонов, который отныне будет служить эталоном для мастерской.

Это увлечение стремительно изменило Мари: хрупкая девушка превратилась в деловую сотрудницу, которая, переступив порог мастерской, облачается в рабочий халат и защитный передник, она забыла про косметику, которой и раньше не злоупотребляла, и собирала волосы в обычный хвост. Когда Жанна заметила, что волосы дочери стали тусклыми и жесткими, и посоветовала добавлять в шампунь желток и ложку оливкового масла, та взглянула на мать с недоумением и постриглась под мальчика, что было куда практичней. Но главная перемена, даже революция, произошла в воскресенье, когда Мари появилась дома в черных брюках. Отец поправил очки и подошел к дочери, Ты что на себя напялила? Немедленно переоденься.

– Мне и так хорошо, в мастерской и дома я один и тот же человек, зачем мне переодеваться? Я хорошо себя чувствую и в платье, и в брюках, я остаюсь женщиной на работе и дома, мне удобно в брюках, и я не сниму их, пока не захочу надеть платье.

Жанна и Тома уставились на Мориса, ожидая взрыва, который неминуемо следует за лобовой атакой, но он молча скривился, разглядывая дочь, А ты, Даниэль, почему молчишь? Это и тебя касается. Что думаешь?

– Не знаю, посмотрим.

Даниэль не страдал из-за Мари, пусть режет свое стекло до мозолей, носит рабочий халат или курит махорку – это ее дело и только ее, и все считали, что ей повезло иметь такого покладистого суженого, а Даниэль обнаружил, что стал либералом.