– Ты на часы посмотрела? Куда ты пойдешь?

– Не знаю.

– Оставайся, завтра разберемся, а я посплю на диване.

Ирен осталась в спальне Ролана в маленькой квартирке в Исси-ле-Мулино. В эту ночь никто не мог уснуть – ни Арлена из-за храпящего мужика в столовой, ни Ролан, повторявший себе, что они могли бы быть счастливы, ни Ирен, бессильная побороть сжигающий ее стыд. На следующий день Арлена не увидела мать – та не появилась в столовой, за бутербродами и яблоками зашла какая-то молодая женщина. В перерыве Арлена отправилась в швейную мастерскую, где не была ни разу, здесь оказался настоящий улей, она подошла к Ирен, которая снимала мерку с актрисы, Знаешь, мама, если ты с кем-то познакомилась, это нормально, ничего такого.

Ирен вытащила булавки, которые держала в губах, улыбнулась, Конечно, доченька, только ты все не так поняла, не нужно думать о плохом, Ролан – мой коллега, просто коллега.

Арлена тогда решила, что ей померещилось, она выдумала романтическую историю, ведь раз мать говорит, что Ролан просто коллега, значит между ними ничего нет. Однако сомнение вернулось, словно коварная змея, потому что она не знала, как выглядит любовь у взрослых людей. Насколько она помнила, отец и мать не проявляли друг к другу нежных чувств; правда, Жорж редко бывал дома, а ей было всего двенадцать, когда он исчез. И вдруг она осознала, что мужчина не станет чистить яблоко женщине, которую не любит, и целовать руку коллеге. Тогда в столовой она видела не приятельские улыбки, а нежность, настоящую привязанность, в их глазах не было притворства, и Арлена решила, что раз мать не хочет признаваться, значит у них это несерьезно, и она расскажет, когда сама решит, а если не расскажет – что ж, это ее жизнь.

Так что ничего нового под булонским солнцем: все были поглощены работой, съемки шли одна за другой, забастовки и демонстрации были отложены до начала учебного года. Арлен больше не заговаривала с матерью о той встрече, та тоже помалкивала. В начале августа месье Бернар попросил Арлену отнести на подносе обед умирающему от голода режиссеру второй съемочной группы. Когда она шагнула в павильон, навстречу вышел Ролан, держа в каждой руке по прожектору. Мгновение они стояли друг напротив друга, не решаясь заговорить, он открыл было рот, но передумал, толкнул плечом вращающуюся дверь и удалился. А однажды вечером по дороге к метро она прошла мимо него, они заметили друг друга и остановились, оказавшись лицом к лицу, он бросил сигарету на землю и раздавил башмаком, Я Арлена.

– Знаю, а я Ролан. У нас сегодня ночная смена. Лучше нам не разговаривать, а то она увидит и раздует целую историю.

– Это точно. Ладно, пойду на метро, раз уж оно сегодня работает.

– Знаешь… то есть знаете, не надо на нее сердиться. Она зациклилась.

– Я и не сержусь, просто это глупо. Мы могли бы…

Они некоторое время помолчали, он достал пачку сигарет, предложил Арлене, та покачала головой, Что ж, подождем. Я пошел.

По большому счету Арлену злило не то, что у матери роман с коллегой, а запах фритюра и яиц, который ее преследовал. Вечером, едва вернувшись домой, она яростно, до красноты растиралась в тазу мочалкой и хозяйственным мылом, а потом спрашивала Одетту, Скажи по-честному, от меня чем-нибудь пахнет? Сестра обнюхивала ее руки, шею, пальцы, Ты пахнешь мылом.

– Значит, это от одежды.

Арлена выносила одежду в коридор, раз в неделю стирала вещи в металлической стиральной машине с педалью, которая стояла в специальном месте на террасе дома, но запах возвращался, как назойливый волокита, и не покидал ее – именно тогда Арлена взяла в привычку опрыскиваться пахучим одеколоном, который покупала в дешевом универмаге, а потом растирать его ватным тампоном.

* * *

Даниэлю снился повторяющийся кошмар, и самое ужасное, что это был не сон, а реальность – он падает в воду, неумолимо погружается, бьет руками, тонет, глотает воду, задыхается, пытается добраться до светлого пятна, которое дрожит над ним, но его беспорядочные движения тщетны, он сейчас умрет, глаза закрываются.