|
Даниэль рухнул спиной в бассейн, подняв тучу брызг, погрузился с головой в ледяную воду, коснулся дна, всплыл на поверхность, порядочно нахлебавшись, задохнулся, отплевался, понял, что, выпрямившись, упирается в дно, и двинулся вперед, погружаясь в ил, при каждом шаге выталкивая себя бедрами и размахивая руками, как безумный пловец, и наконец добрался до противоположной стороны. Сокурсник протянул ему руку, чтобы помочь вылезти, но один из «дедов» оттолкнул его, Пусть эта мокрая курица выбирается сама! Они скрылись из поля зрения, вновь повисла мертвая тишина, край бассейна – в метре над водой, и ухватиться не за что. И тут, окоченев от холода, он сказал себе, Я не сдамся. Я должен это сделать! И повернул обратно, к лестнице бассейна. Тысячу раз он с завистью смотрел на плавающих людей, подмечал их движения и теперь решил, Надо попробовать. Мышцы одеревенели, руки окаменели, но он наполнил легкие воздухом и поплыл хаотичным брассом – голова задрана, шея напряжена, руки движутся вразнобой, ноги отчаянно взбивают воду, – поплыл на редкость уродливо, до смешного медленно, но все же постепенно продвигался к цели, хлебнул воды раз, другой, фыркнул, большой палец ноги тронул илистое дно, руки заработали более слаженно, увереннее загребая воду, и через пять минут он коснулся лестницы.
В последнюю субботу ноября ученики шести подготовительных парижских школ собрались перед решеткой замка на ночной марш. Направление – старая военная школа Сен-Сир, разбомбленная в июле сорок пятого, из-за чего ее переместили в Коэткидан, в Бретань. Среди развалин сохранилась лишь часть гигантского памятника погибшим в Первой мировой. Четыре часа подряд они зачитывали имена четырех тысяч восьмисот сорока восьми сенсировцев, павших в сражении, – по крайней мере, те, которые можно было разобрать на изрешеченном осколками монументе. В этот вечер все собрались у костра и в полном единении пели хором песни, которые разучивали несколько недель. Два дня спустя, второго декабря, в годовщину битвы при Аустерлице, первогодкам вручили красно-голубые пилотки на церемонии, проходившей на ступенях лицейской часовни. Даниэль наконец-то стал салабоном. Вернувшись в Сен-Мор, он надел свою пилотку и вошел в гостиную, готовый принимать поздравления, но родители странно молчали – отец хмуро его разглядывал, Мадлен смотрела с непроницаемым видом, Что случилось? – спросил Даниэль, вам не нравится моя форма? – Совсем не нравится, – ответила Мадлен. – До сих пор твое решение готовиться в Сен-Сир казалось удачным – пойти по стопам отца, служить стране… Но сегодня я поняла, что мне ненавистна сама мысль – это же просто безумие. Только что мы узнали, что вчера в Ханое погиб Стефан Делейн, старший брат Пьера. Все повторяется, армия – не кино, это кровь, это смерть, это горе. Прошу тебя, Даниэль, я не хочу, чтобы ты погиб напрасно, колонии – это не Франция, откажись, пока можно, ты способный, поступишь на другой подготовительный, в престижную школу, будешь жить спокойно. Даниэль был готов к тому, что мать испугается, это в порядке вещей, но куда важнее было мнение отца, А ты, папа, что думаешь? – Мама права, – сказал Шарль Янсен, – надо ее понять, война в Индокитае будет жестокой и продлится долгие годы. После выпуска из Сен-Сира тебя, несомненно, отправят туда, а там против нас не армия, там идет дьявольская партизанская война, в пекле которой – мирные жители, и война эта грязная. На следующий день Даниэль увиделся с Мари, пересказал ей разговор с родителями и спросил ее мнение. Это все верно, и я тоже об этом думаю, сказала Мари, но я также думаю, что нельзя отказываться от мечты и что ты не создан для кабинетной работы. Спешить некуда, у тебя еще два года, чтобы принять решение, но я в любом случае на твоей стороне. После полудня Янсены и Мари отправились к Делейнам, чтобы выразить соболезнования и поддержать в беде, и это не был визит вежливости – семьи давно и близко общались. |
