На эти бесконечные вопросы он нашел единственный ответ: Мари. Мари, которая после смерти брата ушла в себя, часами сидела неподвижно, ничего не делая, даже не читая, никто не осмеливался ее беспокоить, она отказывалась говорить с друзьями, которые навещали ее, а когда Даниэль спрашивал, что не так, она отвечала, Не знаю. Жанна не решалась встряхнуть ее, ждала, когда что-то само переменится. Врач говорил, что у нее депрессия, такое часто случается после потери близкого, надо проявить терпение, раз уж она отказывается принимать лекарства. Даниэль, который учился в Версале, мог ее видеть только по выходным. Тогда он садился рядом – он был единственным, кому она улыбалась, с кем ее слегка отпускало, они молча сидели бок о бок, иногда она брала его за руку; когда он прикуривал сигарету, то предлагал и ей. Эти два дня они ничего не делали, выходили из дома всего раз, на кладбище, чтобы положить цветы на могилу Тома и провести четверть часа в тишине у семейного склепа, после чего возвращались обратно.

В одном из журналов Мари нашла фотографию молодой певицы из Сен-Жермен-де-Пре, которая прославилась своим глубоким голосом и невеселой песней, написанной Жан-Полем Сартром, а также своим строгим платьем и челкой, Тома рассказывал о ней с воодушевлением, именно тогда Мари стала носить неизменный свитер с вырезом под горло и черные брюки – стиль, которому она осталась верна до конца жизни.

Однажды, когда она складывала свою одежду, чтобы отдать бедным, все эти яркие платья и блузки, теперь уже ненужные, Жанна решила вмешаться, Дорогая, это нормально, что ты носишь траур, но скоро тебе захочется надеть эти вещи, глупо их отдавать. Мари посмотрела на нее так, словно мать говорила на незнакомом языке, и Жанна подумала, Бедняжка, она так страдает, ну ничего, купит себе новые, когда захочет.

Дома царило напряжение, Мари не разговаривала с отцом, не отзывалась на его попытки примирения. Через несколько месяцев Жанна стала уговаривать дочь, Пойми, твой отец тоже горюет, представь, как он мучается: он потерял не только сына, но и дочь. Конечно, он совершал ошибки, но он всегда желал Тома только хорошего. Так дальше нельзя, ты должна простить его, чтобы мы вернулись к нормальной жизни.

Мари долго не отвечала, пристально глядя на мать. Прощение – это ловушка; если ты прощаешь, значит был не прав, Тома завещал мне свою ненависть, и я должна ее использовать. Отец для меня умер.

Если бы не Мари, у Даниэля было бы все для счастья – он поступил в подготовительный класс лицея Ош в Версале, а любой офицер сухопутных войск подтвердит, что из Оша прямая дорога в Сен-Сир. Не сосчитать, сколько выпускников лицея сдали экзамены. Даниэль не знал, как еще помочь Мари. Вначале он думал, что разговоры о Тома, о его смехе и проделках, тысячи воспоминаний, которые накопились за их общую жизнь, смягчат боль, но вскоре понял, что лишь сыплет соль на рану, и больше об этом не заговаривал, Тома был здесь, рядом, как и прежде, и когда Мари говорила, Мне его так не хватает… – у Даниэля перехватывало горло, и он думал, Тома покончил с собой, потому что я не помог, когда он в этом нуждался, он-то прыгнул в воду, чтобы меня спасти, наплевав на то, что рискует жизнью, ему было важно меня вытащить, а я ничего не сделал, я его бросил.