Да, трудновато понять Антонову и ей подобных. Видимо, в конфликтах и бездумном противодействии всему и вся они находят желанное удовлетворение, которого не получают в спокойной жизни. А усугубляется это тем, что такие люди неспособны остыть и холодным трезвым рассудком признать собственную неправоту.

После восьми ноль-ноль остались только мы и педиатрическая бригада, для которой пока тоже не было вызова. Так бы мирно и сидели мы в «телевизионке», если б не явление замечательного персонажа. Это был сильно хромавший бомж, опиравшийся на какую-то кривую корягу, заменяющую трость. Невысокий, с пегой бородой и длинными, почти седыми волосами, он напоминал напрочь опустившегося Деда Мороза.

– Ой, кто к нам пришёл! – с притворным умилением воскликнула педиатр Кузнецова. – Ути моя лапусечка!

Чувствуя, что этот господин достанется нам, мне шутить особо не хотелось, и я его спросил:

– Что случилось, уважаемый? Чего хочешь?

Видать, оттого что было трудно стоять, да и вообще, как известно, в ногах правды нет, он решил присесть на диван рядом с Кузнецовой. Однако это ей почему-то не понравилось:

– Ни-ни-ни, даже не вздумай! – крикнула она. – Мужчины, возьмите его себе! У него же, наверно, вши, а мы в машине, сами знаете, детишек возим!

– Возьмём, не переживай, Наталья Викторовна, – ответил я. – Виталь, поднимись, пожалуйста, заведи вызов!

После этого проводили болезного в кабинет амбулаторного приёма, усадили на кушетку, и я повторил вопрос:

– Что случилось?

– Обморозился я. Обе ноги почернели и вот рука.

Когда он разулся и размотал тряпьё, заменявшее бинты, картина предстала удручающая. Обморожение плавно переросло в гангрену. На левой ноге почернели пальцы, а на правой чернота дошла до середины плюсневой части стопы. На левой руке погибли 3,4 и 5 пальцы.

– Почему ты сразу-то не обратился? – спросил я.

– Да сначала-то не сильно болело. Как выпью, так сразу всё проходит. А теперь совсем не помогает.

– Ещё бы помогало! У тебя гангрена, ног точно лишишься!

– Да и <фиг> с ними, – спокойно ответил он. – Меня должны в интернат отправить, я знаю. Кольке тоже обе ноги отрезали вот досюда. И всё, паспорт ему сделали, инвалидность дали и теперь в интернате кайфует.

– Ну что ж, тоже верно. Всё лучше, чем на улице. Таким макаром и сам-то замёрзнешь.

– Н-е-е, я не боюсь, мне это вообще <пофиг>.

– Давно ли бомжуешь-то?

– Года два. У меня квартира была, от матери осталась, я её продал, купил дом, а он сгорел.

Ну а далее увезли мы его в стационар. Дежурный хирург как увидел, так сразу выругался по-матерному. Вы что, говорит, издеваетесь, что ли? У нас их целая палата собралась, а вы всё везёте и везёте! Не стал я в пререкания вступать. Ведь мы же оба прекрасно понимали, что от таких пациентов никуда не денешься и обратно на улицу не выкинешь. Кстати сказать, было ему всего-навсего пятьдесят три года, но выглядел на все семьдесят. Понятно, что бомжацкое житьё-бытьё пока ещё никого не омолодило.

После этого попросились на Центр, чтоб машину обработать. Хоть и не видели мы на этом господине насекомых, но это не означало их реальное отсутствие. Да наверняка и прочая зараза на нём жила вольготно. В таких случаях всегда лучше перестраховаться.

Когда машина засияла чистотой, поехали к женщине шестидесяти семи лет, у которой психоз приключился.

Открыла нам женщина средних лет со злым выражением лица:

– Я вас к свекрови вызвала. Сделайте с ней что-нибудь, она нам все нервы измотала! У нас ребёнок все её художества видит!

– А что с ней не так? – спросил я.