|
Мы со Стивеном стояли и смотрели. Не двигаясь. Наверное, даже не дыша. Нашим глазам предстало невероятное зрелище. Хоть все общественные места были забиты людьми, частные сады выглядели как обычно. Все еще властвовала цивилизация, и границы частных владений уважались, пусть даже ворота были открыты. Единственное сравнение, которое пришло мне в голову, - рок-концерт на открытом воздухе. Те же толпы людей, пытающихся устроиться поудобнее, когда сидеть можно только на траве. - Из них некоторые в ночной одежде, - услышал я приглушенный голос Стивена. - Пижамы и сорочки. А вон смотри, ребенок, завернутый в одеяло. Стивен смотрел на отдельных людей в толпе, а не на море голов. Я тоже вгляделся пристальнее. Увидел женщин средние лет в ночных рубашках и с наброшенными на плечи, как плащи, пуховыми одеялами. В основном люди сидели или полулежали на траве. Сидели отцы и матери, держа на коленях детей Взрослые мужчины в пижамах или нормальной одежде, а то и причудливой смеси одного с другим. На лицах у них было выражение, как у детей, впервые попавших в новую школу. Выражение потерянное и одинокое, и чуть угадывается надежда, что сейчас вот кто-нибудь придет и скажет им, в какой класс идти. В 7.17 зазвонил телефон. Потом я узнал, что телефоны у всех зазвонили в одно и то же время. Сняв трубку, я услышал что-то вроде долгого вздоха, потом он затих, оставив эхо, звучавшее еще секунд десять и сменившееся глухим молчанием. Это было странно похоже на то, как вздохнула наша собака Эмбер в саду на одеяле. Был день моего пятнадцатилетия, и после долгой здоровой жизни Эмбер умирала от старости. Когда она уходила, когда погасла искорка в ее глазах, я услышал этот долгий глубокий выдох, будто не из легких, а откуда-то еще глубже. Наверное, оттуда, где был якорь ее души. Теперь душа уходила. Мы похоронили Эмбер посреди клумбы в саду. И теперь я слышал такой же звук, будто бы умирало что-то красивое. Конечно, это мог сдохнуть кремниевый чип размером с ноготь мизинца на телефонной станции в Лидсе, но именно такой он издал звук. И в двадцати тысячах домов все телефоны зазвонили погребальным звоном по двадцатому столетию. Я поглядел на людской ковер, на сгорбленные плечи, на изможденные лица. Я собирался сегодня утром ехать в Лидс на репетицию и строил планы, как потом зайти в "Пицца-экспресс" так, чтобы встретить Кейт Робинсон - наткнуться на нее совершенно случайно, небрежно поболтать, а потом попросить ее о встрече. Этого не будет. Я точно это знал, видя десятки тысяч беженцев, сидящих на поле без еды, без крова, без воды. Мир переменился, и будущее будет другим. Мы будем другими. Нам придется стать другими. Или погибнем. Я потряс головой, испытывая холод и головокружение. - Стивен... как ты думаешь, что случилось? Он посмотрел на меня: - Есть только один способ узнать, - и быстро вышел. 10 Британцы - это британцы. Они скорее подохнут в сточной канаве, чем попросят помощи. В то воскресенье никто из этих тысяч ничего не просил. В понедельник люди стали подходить к дверям. Не бросились как бешеные, не думайте: просто кто-то один, например, молодая мать с цепляющимся за руку несмышленышем, или старик в пижаме и видавшем лучшие дни дождевике, или отец семейства в спортивном костюме и лаковых туфлях. - Извините за беспокойство, но мои дети хотят есть. Не найдется ли у вас хлеба? Или: - У меня есть с собой пара банок тушенки, но нет спичек развести костер. Вы не могли бы... Нет, не нужно весь коробок, всего несколько штук. Или: - Я очень прошу прощения, сэр, извините ради Бога, но моя дочь заболела. Ей всего три года. Я просто хотел спросить... Нет, извините... это слишком назойливо с моей стороны. Извините. Или: - Простите, молодой человек, но моей жене плохо. У вас не найдется аспирина? Или: - Мой ребенок мерзнет. Мне очень нужно одеяло. |
