Топкая вели с кладбища под руки Илья и Андрей, мать Кори шла с Айвикой и Палатой.

Айвика не плакала. Не потому, что ей не жаль было друга детства, а оттого, что она не могла поверить в смерть Кори. Ей все казалось, что вот пройдут поминки, откроется дверь, и в ее кудо протиснется огромный, неуклюжий Кори и скажет:

— Если этот кудрявый еще раз подойдет к тебе, я ему клюв почищу.

Слёзы пришли после поминок. Айвика возвратилась в кудо немного пьяная, долго сидела на нарах и глядела на дверь. Но над крышей гудел ветер, и никто не трогал деревянную задвижку двери, и только тогда Айвика поняла— не придет в ее жилище Кори никогда. Она упала на медвежью шкуру, разостланную на нарах, слезы полились ручьем. А за окошком бесновалась последняя в эту зиму пурга, заунывно выл ветер в застрехах, словно оплакивал потерю человека, ушедшего так рано из жизни.

Мертвые уходят, а живые остаются. Жизнь нового города катилась все так же стремительно. Ватажники выво* зили из леса срубы, ставили их на мох: возникали избы, на землю садился хозяин. Отстраивалась зареченская слободка. Туда переходили на жилье дьяки, подьячие и прочий служилый люд. Отцу Иоахиму плотники любовно отгрохали за храмом хоромы окнами на Кокшагу. Хоромы многокомнатные, светлые, просторные. Прежнюю избу отдали Андрейке с Настей. Дело насчет женитьбы уже решилось, на масленицу было намечено играть свадьбу.

Отец Иоахим заторопился в Москву: хотелось, пока не обрушились дороги, обернуться в оба конца. Собирали его в поход всем городом. Особенно старались Илья и ватажники. Сани — подарок покойного царя — кузнец по полозу обил железными полосами. На дровни поставили крытый утепленный возок с дверцей. Внутри обили кожей, накидали туда звериных шкур для мягкости — возок вышел не хуже архиерейского. Князь Ноготков не поскупился, выделил пару лошадей в корень и пару в запас. Трех стрельцов для охраны: один будет скакать впереди, двое сзади. Звяга Воейков кусал губы. Как бы хорошо сгонять с Ешкой в Москву, да рана не дает. Полоснули его саблей в минулом бою, не только в дорогу ехать, а ни встать, ни сесть. Попал он в руки Айвики, лечит она его по-своему, у нее не вырвешься. Люди Топкая принесли к возку гору лисьих и беличьих шкур — подарок митрополиту, царю с царицей.

В один из дней Ешка, благословясь, выехал в дальнюю дорогу...

II

Как ни ходко гнали стрельцы санный поезд, а приехали в столицу только на двенадцатый день. Москва, как всегда, встретила Ешку звоном колоколов, уличной суетой, шумом на площадях.

Москва, судя по храмам, была все та же, что и раньше. И в будни, и в праздники около церквей толпился народ, нищие лезли на паперти храмов, ловили прихожан за шуб. ные рукава, клянчили милостыню. Брякая веригами, ползли юродивые, несмотря на холод обнажившие свое уродство, открытые раны, выпрашивали копеечку. Однако было и новое — на папертях кроме прихожан торчали стрельцы с бердышами, всюду шныряли приставы с бляхами на ремнях и с саблями на боку.

Ешка еще в пути удумал с шиком подкатить к митрополичьему двору, показать святым отцам, что не.какой-нибудь попишко приехал, а настоятель Царева города.

У Хмельного оврага поезд остановился, стрельцы приосанились, заломили шапки, Ешка одел беличью шубу, возок очистили от снега и покатили. У митрополичьего двора в воротах встретили их вооруженные монахи, загородили путь.