|
Зверь увяз в болоте, скорее всего, лосиха, истерзанная гнусом, хотела укрыться в жиже и попала в топь. Выход на берег был крут, болотная грязь густа, и зверь обессилел. Подойдя ближе, Дениска увидел, что лосиха не одна, около ее морды на берегу лежал лосенок. Он был густо облеплен комарьем, двигаться уже не мог и только дергался задними длинными ножонками. Голова лосихи была также окинута черной шалью гнуса, окровавлена и распухша. Зверь стонал, часто дышал, с шумом выпуская воздух ноздрями, выбрасывая оттуда насекомых. Крупные обезумевшие глаза лосихи смотрели на человека пристально. Она открывала и закрывала их— наглые паразиты пытались садиться на гллза. Густая грязь по обе стороны головы растолкана, и сначала Дениска не понял для чего. И только рассмотрев углажен-ную землю около головы, догадался: лосенок лез к вымени матери, а она головой преграждала ему путь в трясину.
Дениска сперва занялся лосенком. Он соскреб с него присосавшихся гадов, зачерпнул шапкой воду, омыл худое искусанное тельце, потом принес охапку мокрого мха, обложил им лосенка в несколько слоев. Затем выломал длинную ольховую ветку, охлестал голову лосихи, набросал перед нею веток и, ступая по ним осторожно, также обмыл кожу, закрыл толстым слоем мха. Лосиха широко открыла глаза, потом закрыла их. И в этом взгляде Дениска увидел не страх, а благодарность. Вскоре они уже были около этого места вдвоем. Андрейка нес лопату и ведро, Дениска — веревку и топор. Перво-наперво срыли крутизну берега, бросая землю под шею зверя. Потом лопатой же откинули грязь о.т боков лосихи, подложили по обе стороны вырубленные березовые стволы. Стоя на них, подвели под живот лосихи веревку, концы вывели на берег и стали тянуть. Лосиха, собрав последние силы, рванулась, выбросила передние ноги из трясины, встала на твердое место. Еще рывок за веревки помог зверю вытянуть из топи и задние ноги. Лосиха поднялась и тяжелыми скачками вышла на берег. Тут силы снова покинули ее, и она упала. Андрейка принялся ведрами носить на берег воду и лил ее на лосиху, Дениска ножом чистил кожу. Зверь не зря ринулся в болото: вся кожа его была покрыта струпьями, меж которых торчали брюшки насосавшихся клещей. Лосиха сначала лежала не шевелясь, потом приподняла голову, замычала. «Пить просит»,—догадался Дениска. Андрейка поднес ей ведро, и лосиха крупными глотками принялась пить. Затем начали мыть вымя. Оно набрякло, было твердым. Дениска промял его, отдоил застоявшееся молоко, кивнул Андрейке: — Неси мальца сюда. Лосенка положили около вымени, Дениска пальцами разжал ему зубы, вложил сосок в рот, другой рукой нажал на вымя. Струйка молока будто оживила лосенка, он начал жадно сосать. — Давай, давай, кормись, — приговаривал Дениска,— и молись богу, что мы оказались на твоем путе. Еще натаскали мху, покрыли зверей слоем, сели рядом, усталые. — Что теперь будем делать с ними? — спросил Андрейка. — Поживем — увидим.
III Сегодня у помещика Абыза Бекбулатова гость — пристав Семейка Маков. Гость, прямо сказать, надоевший. Уж, поди, скоро полгода, как торчит он в Лаишеве, и в то, что приехал он ловить мятежника Илейку, татарин не верит. Кто знает, может, послан он Москвой, чтобы доглядывать за ним, за Абызом, и доносить государю. Хоть и подарил Иван Васильевич Бекбулатову именье, хоть и велики у него перед царем заслуги, однако, может ли он татарину верить? Вот и послан Семейка вынюхивать: а не готовит ли Абыз измену? Потому и терпит бек пристава, угощает его в неделю по два раза на своем подворье. Сколько мяса он за полгода сожрал, сколько вина вылакал, только один аллах знает. Вот и сейчас сидит Маков за столом, широкий пояс на пузе распустил, хлещет пиво ковшами и не пьянеет. Сам Абыз к хмельному не больно привык, в юности и молодости он не пил, коран запрещал. |
