|
Сам Абыз к хмельному не больно привык, в юности и молодости он не пил, коран запрещал. Пророк Магомет сказал в Истинной книге, что капля вина оскверняет душу человека. Потому сейчас хоть и пил Абыз вдвое меньше Семейки, но спьянился вдвое больше.
— Ты чо, как красна девка, губами шлепаешь. Пей!— Маков пододвигал к беку ендову,* шмыгал носом. — В коране сказано... капля оскверняет... — Ништо! Бог простит. А что касаемо капли, так это проще всего, — пристав макнул палец в пиво, стряхнул на иол. — Вот и нет той капли, котора оскверняет. Остальное можно пить. Ништо! — Я не верю тебе, Семейко, аллах свидетель, ты не за кузнецом приехал. — Отчего, не веришь? — Полгода казенный харч жрешь, царевы деньги тра тишь. Да тот Илейка весь с потрохами того не стоит. Царь ради него и рубля пожалел бы. — Не мудр ты, Абыз. Вот прошлый раз ты мне на мужиков своих жалобился. Что, мол, не слушают тебя... — Обнаглели! Даже ребятишки... Вчера шел я по улице, а один кричит: «Абыз, свиное ухо обгрыз!» Я хотел на него собаку пустить, а мужики сразу к изгороди и за колья. Разве, мне не обидно! Мой отец Булат Казань помогал царю воевать, брат мой Симеон Бекбулатович на царском престоле сидел, я сам с царем на Баторея ходил, а какая мне честь? Только и слышу «свиное ухо ашал!» — Прикажи ишшо пива подать, и я тёбе скажу, поче му я долго не уезжаю. Абыз хлопнул в ладони, вошла высокая девушка в легком шелковом халате, в полупрозрачных восточных шаль-варах. Стройный стан ее просвечивал через шелк и кисею — Настька! Пива тащи! Мясо кончилось. Девушка поклонилась, вышла. — А ведь до чего ^епна, стерьва, а! — воскликнул пристав. — Ты бы послал ее ко мне в каморку-за чем-нн будь. Я бы бедра'ей погладил... — А она бы тебя по рылу! Я сам ее обидеть боюсь. То и гляди ночью прирежет. Либо убежит. Как тогда отца ее дождем, а? — Но штаны татарские да халат все ж даки одела. —• Другую одежду отобрал. Что ей оставалось делать? Настя вошла, поставила на стол пиво и мясо, повернулась, чтобы уйти. Маков поднял ладонь, хотел ее шлепнуть по ягодице, но не успел. Девка взмахнула пустым подно сом, ударила ребром по запястью. Пристав вскочил, взвыл стал трясти руку, подпрыгивая. Абыз захохотал: — Ну что, погладил? — Выпори ее! Велю! — Ладно. Только если убежит, твоя вина будет. А может, сам накажешь, когда в каморку пошлю, а? •— Лей пиво! Вот отца поймаю, тут уж я с нею потешусь, — пристав одним махом выпил налитый ковш. — Ты сказал, что царь за Илейку рубля пожалеет. Нет, не пожалеет. Царь, он знает, что к чему. Конечно, чтобы его словить, траты велики. Ну а если он, не пойманный, снова ратагу в тыщу разбойников собьет да на царевы угодья <sup>г</sup>' ведет? Во скоко тыщ это встанет? Я знаю, ты скуп. Ты мяса и ш:ва жалеешь, а если этот вор все твое именье разорит, дешевле будет? Вот почему я тут полгода торчу, и еще столько же проторчу, коли понадобится. — А может, он за дочкой и не придет больше? . — Придет, — Маков разгладил усы. — Она у него единственная родня. Только бы не прозевать. Ты ее часом на улицу не отпускаешь Ли? По ночам сторожишь ли? — Не боись. Ночыо цепочку на ногу одеваю, одежду убираю.... — Покажи. — Пойдем. |
