поводок, на спину лосихи вперехлест повесил две котомки, свою и Андрейкину. Лосенок за эти дни привык к нему и бежал за ним охотно. Лосиха не отставала от детеныша.

На первом привале вытянул из котомки узелок, подошел к Насте, бросил его на колени.

—    Что это?

—    Мне Ермил рассказывал, что тебя на ночь к цепи приковывали, а одежду отымали. Вот я и прихватил, идучи. Сходи за кусты, переоденься. В штанах-то, поди, неловко?

Настя развязала узел и ахнула. В нем лежал ее сарафан, исподняя рубаха и платок.

—    Где взял-то? — спросила Настя, смеясь,

—    Коло стража твоего. Я догадливый. Ну, чо сидишь? Иди. Мне непременно на тебя посмотреть надо.

—    Зачем это?

—    На место придем — сватать буду.

—    Ох ты! Не шибко ли скор? Может, я иного выберу.

*— Иного некого! Андрюшка — брат, а другие прочие—

голь перекатная. А у меня хозяйство! Вишь, вон ветки жрет. И за лошадь сойдет, и за корову. Ну и приплод опять, же.

—    Веселый ты. Как звать-то?

—    Дениской.

Настя сходила за излучину речки, переоделась, спросила шутейно:

—    Ну как, женишок, нравлюсь?

—• В рогожах была красивше. Ну, да ладно. И так сгодишься.

И оба рассмеялись.

Перед сном Настя позвала Ермила и Андрюшку, сказала:

—    Завтра чуть свет тронемся.

—    Не торопись, Настасьюшка. Мужики обутки по корням да кочкам растрепали, почти босы идут. Многие подались лыко драть. Завтра лапти плести будут. Да и еду надо добыть...

—    А если погоня?

—    Барину не до погони. Он головешки считает.

Усталые мужики заснули мертвецким сном. А Насте,

хоть и она устала не меньше, не спится. Мысли одна другой тревожнее. Сколько же займет этот путь? Оба раза она проделывала его на коне без всяких забот — отец кормил ее, обогревал, опекал. Даже в седле они за день пути изматывали все силы. А тут пешком,-да с такой оравой. Чем-то надо кормиться, одеваться, обуваться. Много ли прошли, а лапти истрепали. Да и примут ли черемисы такое множество чужих людей? ...А названный братец — ой, пригож. Только молчалив, застенчив. Вон Дениска, тот уж и посвататься успел. Идет Насте двадцать первое лето, сердечко любви просит, ласки. Сколько она на цепи, как собачонка, сидела, натосковалась по живому слову, по человечьему теплу. Сейчас бы ходить ей с суженым по лугам, цветы собирать, венки плесть. А у нее впереди неве-домость одна, тяготы, страх. Нет, любовные мысли из головы надо выбросить, сердце сжать в кулак, на парней глядеть ровным взглядом. Особенно Дениски надо опасаться. Язык у парня медовый, глаза голубые,-кудри золотистые. И нахален, пес. Не-успел увидеть, и уже сватается.

Так в думах тревожных и уснула Настя в веточном шалаше, специально для нее Дениской излаженном.

Пока бежали от бека подалее, мало о чем думали. Лишь бы не догнали, только бы дальше, в глушь, в сокрытие. А утром-на привале задумались: надо бы старшего избрать* пора и о жратве поговорить. Стали кричать:

—    Настасью давай в вожатые!

—    Она по этой дороге бегала, все путя знает!

—    Девка она боевая!

Настя протестовала:

—    Старше меня есть. Вот дядя Ермил...

—    Я лучше рядом похожу, — кузнец тоже указал на Настю. — Если совета спросишь, дам.

—    Я одна середь вас. Неужто мужиков не укажете? Вот Андрейка есть, Дениска.