—    Еще что говорил? — спросил Андрейка.

—    Будто у вас верховодит девка, и весной придет к вам смелый и умелый атаман и поведет на большое дело.

—    Мать твою за ногу! — воскликнул Дениска. — Без меня меня женили!

Шутки шутками, а после этого разговора ватажники задумались. Всю зиму прятались, верили, что никто о лагере не знает, и вдруг...

—    Я давно это чудо разгадываю, — сказал Ермил.— Ходили мы во все стороны на охоту, ты, Денис, что греха таить, поворовывал немало, и все вроде сходило с рук. А выходит, что про нас не только все доподлинно знают, но и зачем-то берегут?

—    Может, для грабежа приспособить хотят?

—    Не думаю. Я что-то про наемных разбойников не слыхивал. Стало быть, в нас иную пользу ищут. Опять же, какую?

—    Всю зиму тут ногайцы рыскали, — сказал Андрейка. — А нас не тронули. Может, мы им для чего-то понадобились?

—    Вот тут ты в самую точку попал. Ногайцы знают, что мы с барами не в согласье, и нас на царевы рати послать хотят.

—    Не пойдем, — сказал Андрейка.

—    Вестимо, не пойдем.

—    Ишь вы, какие хитрые, — заметил Дениска. — У них оружие, сила. Ведь погонят, А не согласимся — секим башка.

—    Надо что-то придумать.

II

Ныне весна поторопилась, да напрасно. За неделю до пасхи снова похолодало, пошли дожди вперемежку со снегом. Дороги снова покрылись грязью, и ехать стало труд-* но. Илья решил не спешить, надо было беречь себя и кобылу. Одолев с десяток верст, он делал привал, разводил костер, сушил намокшую одежду. На ночь устраивал из веток шалаш, в нем отлеживался до утра. К илему Яран-дая подъехал только в конце второй недели.

Илем был намного больше и богаче Топкаева. На берегах реки Оно Морко по обеим сторонам разбросаны были небольшие, по 15—20 кудо, селения, над запрудой стояла мельница-мутовка, за ней на бугре виднелось высокое кудо. Время было позднее, шел мокрый снег, и Илью никто не встретил. У ворот широкого двора — коновязь. Илья привязал коня, на дворе залаяли собаки. Вышел хозяин, он сразу узнал гостя:

—    Ой, хорошо, ой, больно кстати. У меня как раз сог-ник Аббас гостит. — Он отвязал коня, увел в хлев, приказал работникам накормить его. Ввел Илью в кудо. Жилище состояло из двух половин, в первой горел костер, над ним на большом закопченном крюке висел котел, в нем варилось мясо. Дым уходил под крышу, там виднелось отверстие. За дверью во второй половине были нары, стол, на стенах развешаны медвежьи шкуры, две лосиных головы с рогами. На них висели саадаки со стрелами, сабли, ножи в украшенных серебром ножнах, одежда. За столом сидел сотник Аббас и обгладывал баранью кость. Голова у сотника лысая, лицо обтянуто черствой, обветренной и опаленной солнцем светло-коричневой кожей. Серые тонкие усы спущены мимо уголков губ.

—    Приехал все-таки. Я уж думал, обманешь. Давно ждем.

—    Дорога была тяжкая...

—    Знаю. Садись за стол. Мало-мал ашать будешь.

—    Как Топкай живет? — спросил Ярандай.

—    С русскими не якшается теперь? Попа выгнал? — спросил Аббас.

—    Поп уехал по полой воде на лодке, я подался к вам, про иных русских не слышно, — ответил Илья, раздеваясь. Жена Ярандая подхватила мокрые одежды, унесла к костру сушить.

—    Давай, кочкай*, — Ярандай подвинул к Илье плошку с мясом.