Этот энергичный наклон вперед, порывистое движение к свободе — такое могло быть разве что у великого Мирона.

Скульптура, считали современники Праксителя, должна крепко держаться на своей опоре, и потому классическое ее положение — строго вертикальное.

И теперь Пракситель разглядывал прекрасный белоснежный мрамор, будто жаждал поскорее раскрыть его и явить миру невиданный доселе шедевр.

Глаза его горели тусклым багровым огнем. Скульптор творил.

— Ты должна есть, — говорил Пракситель, очищая острым ножом спелый плод и протягивая его Лидии. — Необходимо уметь восстанавливать силы…

По интонации голоса можно было подумать, что скульптор разговаривает с маленьким ребенком.

Лидия равнодушно кивнула и откусила крохотный кусочек.

— Ты слишком молода, чтобы понять: боги посылают нам несчастья, чтобы испытать нас. Запомни: ничто не происходит без причины. Отпей немного вина из этой чаши. Ничего вкуснее я не пробовал!..

Минуло полгода с того дня, когда Пракситель объявил Лидии страшную весть.

Несколько недель молодая женщина пролежала в постели в полубессознательном состоянии. Немая старуха терпеливо кормила ее из рук, а скульптор сутки напролет проводил в мастерской с резцом в руках.

Он заглядывал к Лидии лишь для того, чтобы вновь и вновь наблюдать за конвульсиями ее хрупкого, измученного болезнью тела, а затем спешил к мраморной глыбе и принимался за работу с удвоенной энергией.

Казалось, жизнь по капле оставляет молодую женщину, чтобы одухотворить и наполнить силой ее беломраморного двойника.

Праксителя не расстраивало, что модель не может позировать для него. По правде сказать, он предпочел бы, чтобы она всегда находилась в этом бессознательном состоянии, которое давало выход неведомой и магнетической энергии.

У ложа Лидии Пракситель неизменно черпал вдохновение и сам поражался этому.

Подобное происходило с ним впервые.

Как бы то ни было, скульптура рождалась из камня с небывалой быстротой, необыкновенно выразительная и прямо-таки завораживающая своим природным совершенством.

Между тем в городе понемногу забылась история чудовищного преступления в жилище Лидии, и жизнь возвратилась в привычное русло.

Устав от трудов, Пракситель, бывало, бродил по рынку и слушал веселые байки торговцев и рыбаков и смеялся вместе с ними.

По вечерам, когда становилось особенно скучно и одиноко, он направлялся в лупанарий.

Ласки «волчиц» не рождали в его душе высокого восторга, однако телом овладевала сладкая истома, и на какое-то время скульптор впадал в дивное забытье.

Однажды — он и сам поразился этому — Пракситель поймал себя на мысли, что, сжимая в объятиях продажную женщину, он думает о Лидии. В это мгновение он даже явственно почувствовал дурманящий запах ее волос.

Наскоро облачившись в тунику, он поспешил домой по ночным улочкам.

В мастерской было тихо. В углу горел медный светильник, отбрасывая на стены дрожащие бледные отблески.

Лидия спала.

Скульптор замер перед ее ложем, впервые глядя на молодую женщину не как на материал для работы, но как на живое существо, способное чувствовать и дарить любовь.

Под глазами ее лежали нежные голубоватые тени. Ресницы подрагивали в беспокойном сне. Алый рот был приоткрыт.

Словно ощутив на себе мужской жадный взгляд, Лидия поежилась и перевернулась на бок, выпростав руки из-под покрывала.

Взору Праксителя открылась маленькая упругая грудь с темным соском.

Он растерянно разглядывал эту открывшуюся женскую плоть, не понимая, зачем представил себе Артемиду в легкой накидке.

Пусть тонкое тело статуи как бы просвечивает сквозь каменное одеяние, однако обнаженной богиня была бы стократ прекраснее!..

Он издал невольный возглас досады, и, услыхав его в чутком сне, Лидия вздрогнула и открыла глаза.